Link Link
Наши публикации
Главная » Наши публикации
В. А. Сорокин ХРОНИКА ОДНОГО ПОХОДА Небольшое предисловие Прежде всего, я хотел бы, чтобы те, кто будет все это читать, не думали, будто автор хотел написать художественное произведение. Художественным произведением написанное не является по очень многим причинам. Во-первых, здесь наличествует излишне много специальных военно-морских терминов и аббревиатур. Я уже не говорю о многочисленных описаниях чисто технических процессов и происшествий. Согласитесь, что для художественного произведения, рассчитанного на разные типы читателей, – это неправильно, (я чуть позже объясню, зачем я это делал). Во-вторых, здесь явно не хватает художественного замысла, сюжета, каких-то художественных образов, тщательно выписанных героев, ну и многого – многого другого. А скорее всего, автору просто не хватает таланта и специального образования, для того, чтобы сделать это художественным произведением. Поверьте, пожалуйста, я это говорю серьезно и честно, я действительно так считаю. Мне будет приятно, если вам понравится прочитанное, но я не рассчитываю на какое бы то ни было признание. А что же это такое, то, что написано? Лучше всех, по-моему, это определил Виктор Конецкий, моряк и писатель, он назвал такой жанр – путевыми заметками. Я не претендую на новизну, но я бы, назвал это «Хроникой». Я ее так, собственно, и назвал! Это просто «Хроника одного похода», одной автономки, и я бы хотел, чтобы эту хронику прочитали люди, которым это будет интересно! Читайте, если вам интересно! А если не будет интересно, то не читайте, отложите в сторону, и все! Теперь о причине: зачем, собственно, я тратил время на эту работу? Главная причина создания этого произведения, появилась очень давно – меня захватила, замучила, в общем-то, одна тема – тема моих прошедших автономок. Дело в том, что мои дети жили и росли в небольшом поселке, военном городке, названном по имени реки, в устье которой он стоял – Западная Лица. Западная Лица всегда считалась, и была на самом деле, столицей советского атомного подводного флота. Именно сюда, в Западную Лицу, в 1959 году пришла первая советская атомная подводная лодка – «К-3», которая потом получила название «Ленинский комсомол» (не путать с «Комсомольцем», затонувшим в 1989 году!). Здесь, на берегу губы Малая Лопаткина, до сих пор стоит небольшой деревянный домик, больше похожий на сторожку. Но на стене этой «сторожки» висит памятная доска, на которой написано: «В этом доме жил и работал научный руководитель проекта создания советских атомных подводных лодок академик Анатолий Петрович Александров». Здесь и поныне стоят у плавпирсов самые современные российские атомные подводные лодки, а недалеко от места их стоянки есть барельеф. На нем изображен корпус атомной подлодки и вечный символ советских атомоходов – атом, – ядро с кружащимися вокруг него электронами. На барельефе надпись: «Отсюда начинались пути советских атомоходов во все моря и океаны во имя интересов Родины». Есть здесь и другой барельеф. На местном кладбище (и кладбище здесь тоже есть!) сооружен скромный памятник, на котором надпись: «ПОДВОДНИКАМ, ПОГИБШИМ В ОКЕАНЕ. 8 сентября 1967 года». Все это здесь есть… И в то же время, всего этого, как бы, нет. Нет, потому что мои сыновья, прожившие в этом гарнизоне все свое детство, никогда этого не видели. По существовавшим в те годы строжайшим правилам секретности, наши семьи не могли всего этого увидеть. Эта гипертрофированная секретность не позволяла им попасть на территорию базы, где стояли наши лодки: жилой городок был расположен в трех километрах от этой базы и отгорожен от нее двумя контрольно-пропускными пунктами. Нас, когда мы возвращались из дальних походов, не встречали на пирсе наши близкие. Мы не могли показать своим женам или детям корабли, на которых служили, познакомить их с условиями, в которых проводили долгие месяцы автономок. Даже фотографировать наши лодки нам запрещалось. Не буду сейчас рассуждать о том, насколько все это было необходимо и правильно. Не в этом дело. Просто мне захотелось, пусть с большим опозданием, но все же рассказать о своей службе, поделиться своими воспоминаниями о годах, которые, пожалуй, были лучшими в моей жизни. А теперь о терминологии. Действительно, я употреблял слишком много специальных военно-морских терминов, специфических аббревиатур и порой сам себя пытался остановить или ограничить в этом увлечении. Но очень уж хотелось сохранить ту атмосферу, правдиво передать не только стиль речи, стиль общения, но и стиль жизни. В свою защиту приведу цитату из книги того же Виктора Конецкого «Вчерашние заботы», в которой он оправдывается в том же грехе, что и я: «...Возьмем вопрос терминологии. Сколько в этой рукописи друзья наподчеркивали спецморских терминов! А ведь, как я уже объяснял, в наш недоверчивый век автору приходится тянуть в книгу, завоевывая ваше доверие, не только терминологию, даты, подлинную географию и время событий, но и подлинный, натуральный документ – и за хвост его тянуть и за уши». Вот и все. Читайте День первый Вчера я заступил на вахту – дежурным по подводной лодке. Я очень не люблю именно это дежурство – тяжелое и изматывающее. За сутки ты спишь, в лучшем случае часа три, и то при условии, что в эти часы не придет на лодку дежурный по живучести и не объявит учебно-аварийную тревогу. В этом случае из твоего сна исчезает еще час: само присутствие дежурного по живучести не продлится больше пятнадцати – двадцати минут, но не заснешь же сразу после этих минут беготни и нервотрепки. Правда, в последние годы, когда я стал уже «стариком» (почетное звание «старик» присваивается офицерам электро-механических специальностей, когда они пересиживают два, а то и три обязательных срока службы в одном звании, а такие случаи для нас, инженер – механиков, отнюдь не редкость, такова уж кадровая политика в атомном подводном флоте), – так вот, когда я стал «стариком», эти проверки все меньше и меньше меня тревожат. И не потому даже, что я заранее знаю все вводные и вопросы, которые может задать мне дежурный по живучести, а потому, что он тоже знает, что я это знаю, и не стремится эти вопросы задавать. А бывает, что и по возрасту он моложе меня и уже поэтому, относится ко мне с уважением и не считает нужным тревожить меня. Доходит порой до того, что дежурный по живучести не спускаясь вниз, в лодку, просит по переговорному устройству передать ему наверх вахтенный журнал, чтобы сделать в нем запись о своем посещении корабля и сыгранной, якобы им, учебно-аварийной тревоге (конечно, это является нарушением всех существующих правил и норм!). При этом обязательно говорится примерно так: «Владимир Антонович, передайте мне, пожалуйста, с кем-нибудь наверх вахтенный журнал». «С кем-нибудь» – дань уважения к «старику». В ответ я, тоже обязательно, проявляю свое уважение к проверяющему, и всегда выношу журнал сам. Эти подробности могут показаться мелкими и незначительными, но именно из них складывается та неписаная этика поведения, правила взаимоотношений, которые регламентируют нашу внутреннюю жизнь, и на которых и строится взаимное уважение и доверие. Так вот, я очень не люблю это дежурство. Но сегодня моя нелюбовь к нему усугубляется еще одним серьезным обстоятельством. Дело в том, что сегодня наша лодка должна уходить на боевую службу или – в автономку, на привычном для нас жаргоне. Мои друзья провели эти последние сутки перед длительным плаванием дома, расслабляясь, отдыхая, прощаясь с семьей, готовясь к плаванию. Для меня же автономка, по сути, началась на сутки раньше. Конечно, по большому счету, одни сутки не имеют решающего значения, когда речь идет о двух – трех месяцах плавания. Но чисто психологически, именно этот, последний день кажется особенно ценным. И поэтому заступление на вахту накануне выхода в море всегда считалось большой неудачей. Впрочем, вероятность такой неудачи довольно велика, а точнее – ровно одна треть. Ведь при нашей службе мы, даже при стоянке лодки у пирса, ночуем дома только двое суток из трех. Весь экипаж – офицеры, мичманы, матросы – делится на три боевых смены и каждые сутки одна из смен должна ночевать в казарме или на лодке. Как раз вчера подошла очередь нашей, первой смены, и даже если бы мне не подвернулось дежурство по кораблю, я все равно домой не ушел бы. Не стоит, наверное, упоминать, что никаких отгулов, дополнительных выходных или других «пряников» за это не полагается. И все-таки, когда твоя смена приходится как раз за сутки до выхода в море – это всегда доставляет мало удовольствия. Правда, сегодня ночью меня никто особенно не тревожил. И дело здесь не в уважении ко мне лично, а в уважении к экипажу корабля, уходящему завтра надолго в море. Подводники, да и вообще моряки, это хорошо понимают. Это уважение входит в те самые неписаные правила и традиции, о которых я уже упоминал и, наверное, вспомню еще не один раз. Проснулся я сегодня, как и положено дежурному по кораблю, в шесть утра. Ночь делится пополам между дежурным по кораблю и его помощником. Мой помощник спал с нуля часов до трех ночи, я – с трех до шести. По пути в центральный пост я проверил порядок на корабле и убедился в том, что вахтенный матрос обходил отсеки каждые полчаса. Впрочем, делал я все это чисто механически, не задумываясь, по давно устоявшейся привычке. Во-первых, знал, что вахта несется хорошо, как положено, – в людях, с которыми я служил, я был уверен. А во-вторых, мои мысли были больше заняты тем, что уже через два часа на лодку прибудет экипаж, и начнется подготовка к вводу в действие главной энергетической установки – ГЭУ, а попросту говоря – ядерных реакторов и систем, их обслуживающих и, в конечном счете, к выходу в море. А это значит, что, как минимум, следующие сутки по- спать мне тоже не удастся. Ну, это не в новинку! В центральном посту я, в первую очередь, подготовил всю необходимую документацию для сдачи вахты. Обычно дежурный по кораблю заступает на вахту в восемнадцать часов и сменяется в восемнадцать следующих суток. Но сегодня, в связи с вводом в действие энергетической установки, меня должны сменить утром. По своей должности – командира группы автоматики ГЭУ – я обязан при вводе установки в действие находиться на пульте управления главной энергетической установкой. В семь с копейками привезли завтрак для вахты. Я быстро позавтракал и опять вернулся в центральный. Без пятнадцати – без двадцати восемь на лодку должен был подойти экипаж и моя обязанность – встретить командира. В восемь часов утра во всем военно-морском флоте происходит одна и та же процедура – подъем военно-морского флага. Как только верхний вахтенный доложил о подходе экипажа, я поднялся на мостик и оттуда наблюдал за тем, что про- исходит на пирсе. Как всегда в таких случаях старпом – он привел строй – распустил экипаж на короткий перекур. Минут через пять подошел командир, и экипаж снова построился на пирсе. Короткий инструктаж перед началом рабочего дня, последнего рабочего дня на берегу.Из центрального поста поднялись наверх два матроса и, спустившись на корпус лодки, разошлись один в нос, второй в корму. Там они привязали к флагштокам гюйс – на носовой надстройке и военно-морской флаг – на кормовой. Военно-морской флаг обозначает принадлежность корабля к Вооруженным Силам и служит символом неприкосновенности корабля. По международным законам военный корабль никто не имеет права остановить или задержать в нейтральных водах, а в случае попытки остановить его, он имеет право применять оружие. Гюйс, который поднимается только на кораблях первого и второго ранга (то есть на самых крупных боевых кораблях), определяет государственную принадлежность корабля. Я посмотрел на часы – до восьми оставалось чуть больше минуты. Это тот случай, когда я имею право прервать командира:– Товарищ командир, до подъема флага – одна минута. Командир, прекратив инструктаж, сам встает в строй, на правый фланг. Теперь пришла моя очередь командовать. Дождавшись ровно семи часов пятидесяти девяти минут, командую: – На флаг и гюйс – смирно! Мой голос почти сливается с голосами дежурных по другим подводным лодкам, стоящим у нашего и соседних пирсов. По этой команде по стойке смирно замирают все военнослужащие, находящиеся поблизости: на пирсах или на дороге, тянущейся мимо них, идущие строем или в одиночку. Все поворачиваются лицом к кораблю, стоящему к ним ближе других. Теперь – минута ожидания. Этот торжественный ритуал существует на флоте с незапамятных времен и, в отличие от многих других, никогда не изменялся. Смотрю на часы – секундная стрелка подбирается к двенадцати. Секунд за пять до восьми докладываю: – Товарищ командир, время вышло. Все же, старший здесь – командир, и я должен спросить у него разрешение на следующую команду. В ответ – молчаливый кивок головы. Теперь – опять моя очередь. Бросаю правую руку к пилотке на голове: – Флаг и гюйс поднять! Флаг и гюйс ползут к верхушкам флагштоков и замирают там. – Вольно! Начался очередной рабочий день. Экипаж поднимается по узкому трапу, переброшенному с пирса, на корпус лодки и исчезает в открытой двери ограждения рубки. Я же – наоборот, спускаюсь с мостика на корпус лодки и жду командира. Вот и он подошел к трапу. Здесь тоже существует определенный ритуал. Как только командир ступает на трап, моя правая рука взлетает к пилотке: – Смирно! Все, кто не успел уйти с корпуса лодки, опять замирают по стойке смирно, повернувшись лицом к поднимающемуся ко- мандиру. Вот командир ступил с трапа на корпус лодки. Делаю шаг ему навстречу и докладываю: – Товарищ командир! За время дежурства происшествий не случилось. Дежурный по кораблю – капитан-лейтенант Смирнов. Командир дает – для меня – команду «Вольно», а я повторяю ее для всех остальных. Люди снова ожили и задвигались. Командир протягивает мне руку, мы здороваемся, и разговор переходит в неформальное русло. Сегодня мне и в неформальном разговоре нечего сказать – вахта действительно прошла спокойно и без всяких приключений. Командир, а за ним и я, спускаемся в лодку. В центральном уже стало людно. Открыта дверь рубки гидроакустиков, возится с дверью своей рубки штурман – у него как всегда заедает ключ, за пультом рулевого сидят боцман и матрос, за пультом общекорабельных систем о чем-то переговаривается командир дивизиона живучести (3-й дивизион по корабельному расписанию) со своим подчиненным и моим коллегой – командиром группы автоматики ОКС (общекорабельных систем). На моем кресле сидит командир электромеханической боевой части (БЧ-5) капитан второго ранга Свешников и просматривает вахтенный журнал. Я молча встаю за его спиной и жду, когда меня сменят. Но что-то никто не спешит этого делать. Ну, что ж, подождем. Сразу же лезут к начальству с просьбами только молодые зеленые лейтенанты. Наконец командир БЧ-5 встает и, буркнув мне: «садись», уходит из центрального поста к себе в каюту. Без особого восторга занимаю кресло дежурного (а в море – кресло вахтенного инженер-механика) и жду развития событий. Самое обидное, что делать мне совершенно нечего – я уже все подготовил для сдачи вахты, и торчать сейчас среди снующих вокруг офицеров, мичманов, матросов мне никакого удовольствия не доставляет! Наконец, в центральный со средней палубы поднимается старпом, и я беру инициативу в свои руки: – Олег Васильевич, кто меня менять будет? Еще одна традиция, оставшаяся с незапамятных времен: на флоте офицеры обращаются друг к другу по имени – отчеству (естественно, если это не официальное обращение и не доклад). – Посиди пока, решим, – отвечает старпом, натянув на себя маску страшно занятого человека. Впрочем, насчет маски занятого человека, это я уже со зла – забот у него сейчас действительно – полон рот. Но я-то здесь причем? И я бурчу, как бы себе под нос, но так, чтобы он услышал: – Тогда второй вопрос, кто будет вводить ГЭУ? Но старпом на мою провокацию не реагирует и проходит в штурманскую рубку. Вся эта суета продолжается еще около часа. В общем-то, это вполне понятно и естественно – экипаж пришел на корабль с вещами, с чемоданами – мало ли что надо захватить с собой, уходя надолго в море. Теперь все эти вещи надо разнести по каютам, рубкам и разложить по своим местам. Надо еще и переодеться в рабочую одежду, в которой мы ходим по лодке. Рабочая одежда на лодке одинакова для всех: офицеров, мичманов, матросов. Это свободные синие брюки на резинке и такого же цвета куртка. Эта простенькая одежда ничуть не напоминает аккуратной и даже чуть франтоватой военно-морской формы. На левом нагрудном кармане куртки белая бирка с названием должности. Впрочем, посторонний человек вряд ли разберет эти названия: «К-р ПЛ» – командир подводной лодки, «СПК» – старший помощник командира, «К-р БЧ-5» – командир электромеханической боевой части. У меня на бирке написано «КГА» – командир группы автоматики. Наконец, в центральном появляются командир, старпом, механик (это еще одно, неофициальное, название должности командира БЧ-5). Командир, оглядев всех, как будто убеждаясь в их присутствии и готовности, поворачивается ко мне: – Командуйте, Владимир Антонович – «Боевая тревога! По местам стоять, главную энергетическую установку к вводу приготовить!» Приказ – есть приказ. Приказы надо выполнять, а не обсуждать. Так написано в уставе. Я нажимаю левой рукой педаль ревуна, и по лодке разносится сигнал боевой тревоги. Правой – включаю на циркуляр, то есть на все отсеки сразу, лодочное переговорное устройство, оно называется «Каштан», и повторяю отданную мне команду: – Боевая тревога! По местам стоять, главную энергетическую установку к вводу приготовить! И только после этого вопросительно смотрю на механика. После командира первого дивизиона – дивизиона движения – он, механик, – мой следующий начальник и сейчас именно он должен за меня заступиться. Мы с механиком всегда хорошо понимали друг друга, может быть еще и потому, что заканчивали один и тот же факультет одного и того же училища, только он, естественно, закончил его на несколько лет раньше. Вот и сейчас он сразу понимает мой немой вопрос. – Товарищ командир, Смирнова надо заменить, он нужен на пульте. Командир – старпому: – Олег Васильевич, почему до сих пор не заменили дежурного?Старпому неудобно признаваться, что он просто забыл об этом, а я, конечно же, промолчу, что уже напоминал ему о змене. Старпом несколько секунд раздумывает и, видимо, не найдя подходящей кандидатуры, как утопающий, хватается за соломинку: – А у тебя все готово для сдачи вахты? Я разворачиваю вахтенный журнал, в котором уже сделана стандартная запись о сдаче дежурства по ПЛ, и не хватает только фамилии принявшего дежурство и подписей. Вся остальная документация дежурного лежит на столе в развернутом виде. Старпом сдается: – Ладно, пиши меня! Вот сдавать дежурство по кораблю старпому мне еще не приходилось – он просто не стоит никогда дежурным по кораблю, не положено ему! Впрочем, не пришлось бы и сегодня, позаботься он об этой замене пораньше. Так что – он сам и виноват! Стараясь сдержать улыбку, я вписываю в журнал его фамилию и ставлю в нужном месте свою подпись. Потом достаю из кобуры пистолет, вынимаю обойму и кладу ее на стол, передергиваю затвор, убеждаясь, что в стволе нет патрона. Нажимаю на курок, спуская взведенный затвор, ставлю пистолет на предохранитель, вновь вставляю обойму в рукоятку пистолета и рукояткой вперед передаю пистолет старпому. Протягиваю ему журнал и ручку. Он расписывается. Все, теперь я свободен. Обращаюсь к командиру: – Разрешите идти? Командир, тоже оценив комичность ситуации, улыбается и отпускает меня. Поскольку все мои вещи уже со вчерашнего дня на корабле, и я готов к выходу в море, то иду сразу же на пульт управления ГЭУ. Тем более что уже объявлена боевая тре- вога, и, следовательно, мое место сейчас именно там. Пульт управления – это небольшое помещение метров пять в длину, шесть – семь в ширину и высотой около двух с половиной метров. К тому же оно тесно заставлено приборами и оборудованием. В носовой части помещения, в центре находятся собственно пульты управления реакторами. Сейчас за ними сидят управленцы – офицеры, которые управляют ядерны- ми реакторами и турбиной подводной лодки. Всего на лодке шесть управленцев – по три на каждый реактор. Все время, пока будут работать реакторы, эти шесть человек посменно будут нести здесь вахту. Третьим в смене будет специалист по контрольно-измерительным приборам и автоматике. Это и есть та группа, которой я командую. Поскольку нам надо обеспечить трехсменную вахту, то кроме меня в группу входят еще два человека: старший лейтенант Игорь Приходько и мичман Сан Саныч. По боевой тревоге их место в турбинном отсеке подводной лодки. Сейчас на пульте находится еще один человек – наш общий начальник – командир первого дивизиона капитан 3 ранга Виктор Павлович Володин. Он старше меня всего на пять лет и, не будь он моим начальником, я вполне мог бы обращаться к нему на «ты», как обращаюсь к командирам второго и третьего дивизионов. Но у меня железное правило: с начальниками говорить только на «вы» и по имени-отчеству (или по званию). В общем-то, это не только мое правило, так вообще принято на флоте. Так же поступает наш первый управленец, мой одногодок и друг Женька Рогов. Сейчас он сидит за пультом реактора правого борта и что-то пишет в вахтенном журнале. Наверное, заполняет его наперед. Ввод реактора в действие это не только сложная инженерно-техническая операция, но еще и масса писанины, которая отнимает много времени, и поэтому управленцы часто выполняют ее заранее, если такая возможность имеется. За пультом левого борта сидит второй управленец – Виталик Никулин. В данном случае слово «второй» я говорю не просто потому, что их на пульте сейчас двое. Все шесть управленцев распределяются по номерам и на их нагрудных бирках так и написано: КГДУ-1, КГДУ-2, КГДУ-3 и так далее. КГДУ – это вовсе не ругательство. По флотской привычке (даже, пожалуй – любви) ко всяческим сокращениям и аббревиатурам это означает «Командир группы дистанционного управления реактором». Соответственно номерам различаются и их обязанности. Первый и второй управленцы, как правило, самые опытные, и по боевой тревоге их место – на пульте. Остальные четверо являются командирами отсеков подводной лодки и по тревоге находятся в своих отсеках. Виталя Никулин на два года моложе нас с Женькой, но два года не такой уж большой срок, и он – действительно опытный управленец. Мы вчетвером как раз и должны находиться на пульте по боевой тревоге. Вообще на корабле все люди расписаны по своим боевым постам на все случаи жизни: боевая тревога (или готовность «один»), обычное посменное несение вахты в море – готовность «два», погрузка боезапаса, швартовка подводной лодки к пирсу и так далее. Отсюда и начало всех корабельных команд: «По местам стоять...». Это значит, что надо занять свое место по той команде, которая прозвучит дальше. Володин поторапливает управленцев: – Кончайте романы писать, начинайте функциональную! В переводе на человеческий язык это означает, что пора начинать функциональную проверку системы управления и защиты реактора (СУЗ – ну не обойтись на флоте без сокращений!). Эта система – главная из пяти систем, за четкую и безаварийную работу которых отвечаем я и моя группа. Наше дело – только следить за их исправностью и устранять неполадки. Эксплуатация системы – дело управленцев. Но у нас на лодке давно отработан вариант ускоренного ввода реактора (хорошо, что меня не слышат специалисты по ядерной безопасности, они бы за «ускоренный ввод реактора» сказали бы мне все, что обо мне думают!). Пока управленцы исписывают десятки страниц в своих вахтенных журналах, я, как правило, сажусь за пульт и сам провожу функциональную проверку, а порой и ввод реактора. В этом нет ничего криминального – я уже давно сдал экзамены и получил допуск к самостоятельному несению вахты управленца. Поэтому сейчас, чтобы не отрывать их от работы, я наклоняюсь над переговорным устройством, «Каштаном», почти таким же, как в центральном посту, только чуть поменьше размерами, включаю тумблеры реакторного и турбинного отсеков и сообщаю о начале функциональной проверки СУЗ. Потом кладу руку на Женькино плечо, и он, понимая меня, молча пересаживается вместе с журналом из своего кресла на узенький боковой диванчик, а я занимаю его место. Ну, поехали! Порядок проверки, которую каждый из нас делал не один десяток раз, запечатлелся в памяти, кажется, навечно. Думаю, что и лет через сорок я легко повторю все необходимые действия: проверка системы аварийной защиты, проверка пусковой аппаратуры, проверка автоматических регуляторов, проверка компенсирующих решеток и так далее...Потом пересаживаюсь на левый борт – и все сначала.Володин докладывает в центральный об окончании функциональной проверки минут за десять до того срока, который определен нормативами на эту операцию. Это – наш стандарт. Когда-то, заподозрив в такой скорости что-то неладное, к нам на лодку пришли два флагманских офицера из штаба дивизии и попросили провести проверку в их присутствии. Женька с Виталиком сели за пульты и, не пропустив ни одного пункта инструкции, провели проверку на пятнадцать минут быстрее положенного времени. Флагманские, убедившись в отсутствии обмана, уже улыбаясь, спросили: «На что же вы обычно тратите еще пять минут?», на что Женька не задумываясь ответил: «На прохождение телефонного доклада по проводам от лодки до штаба». Все остались довольны и больше нас по этим вопросам не проверяли.Я заканчиваю проверку левого борта, и в это время просыпается «Каштан» и голосом командира реакторного отсека докладывает:– Механик – в корму. Через несколько секунд эту же фразу повторяет командир турбинного отсека. Это срабатывает подпольный лодочный телеграф. Обо всех начальниках, прошедших из центрального поста в сторону пульта ГЭУ, энергетические отсеки докладывают на пульт. Не то, что бы мы боялись, что нас уличат в недозволенных занятиях, но все же спокойней, когда ешь, где находится начальство. Впрочем, на этот раз посещение пульта механиком вполне предсказуемо – перед началом ввода реакторов он обязан письменно в вахтенных журналах обоих бортов дать на это разрешение. Через пару минут открывается массивная круглая дверь пульта (такие же круглые переборочные двери, или люки, соединяют между собой отсеки лодки) и, перешагнув через высокий комингс (порог – по-человечески), на пульт входит командир БЧ-5. – Как дела? – его вопрос звучит чисто риторически, было бы что-нибудь не в порядке, ему бы давно об этом доложили. – Все нормально, – отвечает командир дивизиона, а я, как бы в подтверждение, киваю головой. – За сколько введемся? – ответ на этот вопрос механик тоже знает. – Как всегда, – отвечает комдив. Это значит, что из положенных четырех часов на ввод одного реактора и шести часов – на ввод двух, мы сэкономим часа полтора. Это – тоже наш стандарт. Механик садится на боковой диванчик по правому борту и берет в руки вахтенный журнал. Перелистав несколько страниц назад, и не обнаружив там никакого криминала (а откуда бы ему там взяться?), на специально оставленном для него месте (ведь журналы-то заполнены наперед), он пишет: «Ввод ГЭУ правого борта разрешаю. Командир БЧ-5...» – а дальше – звание, подпись фамилия. Та же процедура повторяется с журналом левого борта. Все юридические формальности теперь соблюдены, и Женька, нагнувшись к «Каштану», сообщает в энергетические отсеки о начале ввода установки правого борта. Левый борт начнет вводиться на пару часов позже, чтобы не создавать опасных перегрузок в береговой электросети, от которой мы, пока что, получаем электроэнергию. Механик, посидев еще пару минут, уходит обратно в центральный пост. Ввод энергетической установки в действие состоит из нескольких этапов. Сначала реактор очень медленно и осторожно выводят на уровень мощности, который могут зафиксировать самые чуткие измерительные приборы – так называемая пусковая аппаратура. Потом начинается разогрев: температуру воды в реакторе надо поднять с 60–70 градусов до 300. Такой перепад температур тяжело выдержать даже сверхпрочным конструкциям реактора, поэтому разогрев ведется тоже очень медленно, с постоянной скоростью роста температуры. И, наконец, когда реактор и обслуживающие его системы, начинают давать пар нужной температуры и давления, этот пар подают на турбогенераторы, для получения собственной электроэнергии, и на главную турбину, которая, вращая линию вала и винт, обеспечивает подводной лодке движение. Вводимся мы уже далеко не в первый раз, поэтому никаких сюрпризов не ожидаем. Я абсолютно уверен в своей аппаратуре и в знаниях своих товарищей. По-моему, командир дивизиона тоже в этом уверен – он спокойно сидит на правом боковом диванчике и, ни во что не вмешиваясь, наблюдает за действиями управленцев. По моей части возникли две-три мелкие неисправности, вроде перегоревшей сигнальной лампочки или предохранителя, и все. После этого я удобно пристроился на левом диванчике и, кажется, задремал. Сказывается прошедшее дежурство по кораблю. Правда, сквозь дрему я слышу все разговоры на пульте, команды, которые отдают управленцы и доклады из отсеков. Пока это меня не касается, я не обращаю на это внимания. – Володя, а ну глянь сюда, – это Виталик – мне, и я мгновенно открываю глаза. Виталик внимательно смотрит на прибор, показывающий скорость роста мощности реактора. Я пересаживаюсь поближе к нему и смотрю туда же. Стрелка прибора мелко-мелко дрожит. Непонятно, но пока не смертельно. И все же это меня настораживает: во-первых, такого никогда не было раньше, а во-вторых, ничего подозрительного я не заметил и сегодня, во время функциональной проверки. Бдительный Володин мгновенно замечает нашу настороженность, встает с диванчика и подходит к нам. Несколько секунд он смотрит на излишне нервную стрелку прибора, потом спрашивает: – Что это может быть? Вопрос адресован мне, но я пока сам не понимаю, что это может быть, поэтому в ответ корчу физиономию, которая должна передать эту мою мысль комдиву. – Давайте продолжать дальше, посмотрим, что получится, – через несколько секунд подаю я голос, поняв, что моя мимика никого не удовлетворила. Ввод продолжается дальше, но теперь мне уже не до дремоты, – я сижу рядом с Виталиком и, не отрывая глаз, слежу за нервной стрелкой прибора. Мощность реактора понемногу растет, и вместе с ней заметно растет размах колебаний стрелки. Минут через двадцать она начинает метаться по всей шкале, как узник, только что попавший в камеру. Володин тоже не садится на свой диванчик, он стоит за Виталькиной спиной, облокотившись на спинку его кресла. С правого борта на нас и на стрелку глазеет Женька, забыв о своем реакторе, впрочем, у него процесс разогрева давно уже идет в автоматическом режиме и не требует его постоянного контроля. – Что это может быть? – второй раз задает один и тот же вопрос комдив. На этот раз я уже успел немного обдумать ситуацию, и хотя конкретного ответа на вопрос у меня пока нет, что-то все же я могу сказать. – Давайте исходить из того, что могут быть две причины этой ситуации: неисправность реактора или неисправность СУЗ. – Реактор так вести себя не может, – это они говорят почти хором. Я и сам учил ядерную физику, и не хуже, чем они (ну, может быть, – не намного хуже), понимаю, что объяснить поведение взбесившегося прибора какими-то непонятными процессами в реакторе довольно сложно. Но и СУЗ не может так себя вести. Это я понимаю, пока что, на уровне интуиции, но в уме уже намечаю те проверки, которые надо провести, чтобы доказать, что интуиция мне не изменяет. Или, все-таки, изменяет? Пока, это под вопросом. И я продолжаю: – Давайте, все-таки, допустим, ну, чисто теоретически, что причины может быть две. Мне нужно минут тридцать, чтобы кое-что замерить, а потом, видимо, придется выводить левый борт из действия для замены секций пусковой аппаратуры. Но, пока – это не факт. Володин недолго думает, потом говорит: – Хорошо, начинайте. Я лезу под крышку диванчика, на котором недавно так спокойно дремал, и достаю альбом схем системы СУЗ. Это самые общие блок-схемы, более подробные имеют гриф «Секретно» и хранятся в секретной части, но мне пока вполне хватит этих. Комдив снимает трубку телефона и звонит в центральный пост механику. Все правильно – такие новости по «Каштану», во всеуслышание не докладывают! Минут пять я сижу, рассматривая схемы, потом беру те- стер и лезу под крышку бортового щита, в котором расположены нужные мне секции аппаратуры. Для начала я замеряю сигнал на клеммах показывающего прибора, – только для очистки совести, – ежику понятно, что элементарный вольтметр не может начать дрожать и вибрировать от страха или от холода, впрочем, на пульте тепло. Потом лезу на клеммы секции, с которой сигнал поступает на измерительный прибор – стрелка тестера вибрирует в такт со стрелкой прибора, который нас насторожил. Переключаю тестер на более чувствительный диапазон и измеряю уровень сигнала на входе той же секции. Похоже, что и здесь стрелка танцует тот же танец. Как ни странно, это меня успокаивает – все-таки мне очень хочется, чтобы СУЗ не был виноват в этой странной вибрации. Почему-то мне совершенно не приходит в голову мысль, что непонятное поведение СУЗ гораздо безопаснее, чем непонятное поведение ядерного реактора. Опять сажусь за схемы, чтобы наметить следующие точки замеров, но у комдива не выдерживают нервы и он командует: – Сбрасывайте аварийную защиту! Стараюсь объяснить, что при выведенном реакторе я вообще не смогу что-либо определить, но чувствую, что ничего не поможет. Впрочем, я комдива понимаю: во-первых, в конце концов, за все отвечает он и экспериментировать с реактором ему совершенно не хочется, а во-вторых, есть железное правило: если не понимаешь, что происходит с реактором – бросай аварийную защиту. Так что формально – он абсолютно прав. Скорее всего, на его месте я поступил бы также. Но сейчас я не на его месте, а на своем. И мне, как командиру группы автоматики, очень хочется доказать, нет, не им всем, а себе самому, что СУЗ здесь ни при чем. Я это чувствую, я это кожей ощущаю, я это знаю почти наверняка! Вот именно – почти! А чтобы знать точно, мне надо сделать еще несколько замеров, несколько переключений в системе, еще немного поработать. Но комдив уже звонит в центральный пост, сообщая о принятом им решении, а Виталик нажимает на красную кнопку с тревожной надписью «АЗ» – аварийная защита. Пытаюсь спрогнозировать дальнейшие события. Естественно, механик доложит ситуацию сначала командиру ПЛ, а потом – в штаб дивизии. Естественно, в штабе дивизии поднимется переполох, и на лодку прибудут флагманские специалисты. Естественно, они старше и опытнее нас и, возможно, подскажут, что делать дальше. Флагманский механик – подскажет нашему командиру БЧ-5. Флагманский специалист по установке, то есть по реакторам, подскажет командиру первого дивизиона. А флагманский специалист по автоматике – подскажет мне, глупому. Вот только одно «но». Флагманский по автоматике – в отпуске и возвратится только через три дня. Нет, конечно, на время его отсутствия за него остался ВРИО – временно исполняющий обязанности, самый опытный в дивизии командир группы автоматики, и он, конечно, мне должен помочь! Только тут опять – «но»! Этот самый ВРИО – как раз я сам. И тут круг замыкается! Я остаюсь один против толпы реакторщиков, которые посмотрят на понятный для них ядерный реактор, потом посмотрят на непонятные для них электронные приборы и скажут хором, как сказали совсем недавно трое моих сослуживцев и друзей: «Реактор так вести себя не может»! Значит, надо занимать круговую оборону и готовить гранаты (или железные аргументы) для того, чтобы отстоять честь моего родного СУЗа. Только вот, к сожалению, я не знаю, как занимать круговую оборону в одиночку. Не учили меня этому! Поэтому я продолжаю рассматривать альбом схем СУЗ и обдумывать свои следующие шаги. Предчувствия меня не обманывают, уже через полчаса на пульте появляется флагманский специалист дивизии по установке (реакторщик). Немного успокаивает то, что это бывший командир БЧ-5 нашей лодки капитан 2 ранга Карелов. Он внимательно выслушивает всех по очереди: комдива, Виталика, меня. Потом минут пять – десять идет довольно спокойное обсуждение возможных (и невозможных!) причин возникшей ситуации. После этого принимается решение начать ввод левого борта еще раз. Под бдительным оком флагманского Виталик взводит аварийную защиту. Ввод проводится точно по инструкции, которую мы уже давно знаем наизусть. И, тем не менее, минут через сорок стрелка прибора опять начинает мелко подрагивать, а потом расходится уже во всю! Я успеваю провести еще несколько намеченных мной замеров и убедиться, что картина везде одинаковая – стрелка тестера трепещет, как пойманная птичка в клетке. Опять проводится короткое совещание. Как я и ожидал, все высокие договаривающиеся стороны, кроме меня, естественно, соглашаются с мыслью о неисправности СУЗ. Я, пока что, не очень настаиваю на обратном, потому что не все проверил, что нужно было проверить. Принимается решение вывести левый борт, заменить секции пусковой аппаратуры запасными, и попробовать ввестись еще раз. Для ускорения процесса вызываю на пульт Игоря Приходько. Он, хоть и молодой еще, но на редкость быстро осваивает специальность, и уже сейчас мог бы дать фору некоторым командирам групп, с других лодок. Я это хорошо знаю еще и потому, что, оставаясь ВРИО флагманского специалиста по автоматике, проводил занятия по специальности с командирами групп со всех лодок дивизии и имел возможность оценить уровень их знаний. Так что, я Игорю вполне доверяю, и не согласился бы отдать его на другую лодку ни за какие коврижки. Игорь приносит на пульт запасные секции пусковой аппаратуры, я отключаю электропитание СУЗ левого борта, и мы молча беремся за работу. Поскольку «виноватую» секцию определить не удалось, принято решение, на всякий случай, заменить все секции, для которых имеются запасные. Я не разделяю этого решения, но другого пока предложить не могу, и, меняя секцию за секцией, продолжаю думать, что еще нужно сделать для прояснения ситуации. Все-таки я не верю, что виновен в создавшемся положении именно СУЗ. Пока мы с Игорем занимаемся однообразной работой, Ка- релов уходит в центральный пост, чтобы оттуда по телефону доложить о сложившейся ситуации в штаб флотилии. Флотилия – это уже высоко! По сухопутным понятиям – это армия. И доклад в такую высокую инстанцию идет даже не потому, что неисправность связана с ядерным реактором, – пока в это никто, кроме меня, не верит. Если бы лодка выходила в море на небольшой срок, для отработки каких-нибудь учебных задач, то, скорее всего, возникший вопрос решался бы на уровне дивизии. Но мы идем в автономку, это – боевая служба, сроки выхода определяет Москва – Главный штаб ВМФ, и задержка с этими сроками может стоить погон или должностей очень высоким начальникам! Поэтому через два часа, когда мы с Игорем наконец-то заканчиваем работу, на лодку прибывают два капитана 1 ранга – флагманские специалисты флотилии по установке – Маркушин и по автоматике – Пономарев. Меня немно- го приободряет присутствие коллеги, пусть даже в доволь- но высоком звании. Они опять выслушивают доклады всех участников событий и предлагают начать ввод левого борта. В третий раз за сегодняшний день Виталик взводит аварийную защиту, и тревожные красные лампочки с надписью «АЗ низ» гаснут, а вместо них загораются успокаивающие зеленые – «АЗ верх». Начинаем очередной ввод реактора. Внимание абсолютно всех на пульте приковано к маленькой скромной стрелочке на бортовом щите левого борта. Если бы она была живым су- ществом, то мы, все вместе, ее наверняка загипнотизировали бы. Но… Стрелочка, явно игнорируя наши гипнотизирующие взгляды, опять начинает мелко дрожать. Потом дрожь переходит в веселый танец и, наконец, в бешеную пляску диких индейцев племени «Тумба-Юмба». После этого все присутствующие молча расходятся с места, где только что толпились, и так же молча рассаживаются на боковые диванчики пульта. Минута молчания. После этого Маркушин, как старший из присутствующих по должности, обращаясь сразу ко всем, спрашивает: – Какие мнения? Минуты три идет довольно вялое обсуждение, лейтмотивом которого проходит все та же не новая мысль – «барахлит» СУЗ. Пономарев не возражает, но и идею не поддерживает. Уже хорошо! Опять инициативу берет в руки Маркушин: – Ну и что будем делать дальше? Я выжидаю секунд десять, давая возможность высказаться старшим по званию. Никто не спешит подавать предложения. Тогда я, как-то по школьному, тяну вверх руку: – Разрешите? Маркушин удивленно смотрит на меня, кажется, он уже забыл, что здесь присутствует еще и экипаж лодки. Потом, будто проснувшись, говорит: – Слушаем. Я начинаю первым не потому, что я умней других. Просто все они зациклились на идее, что реактор – не причем, и поэтому не думали о том, как доказать его «виновность». А я все это время как раз об этом и думал. – Товарищ капитан 1 ранга, – официально начинаю я свою речь, – я предлагаю провести еще одну проверку: проверить ток на выходе ионизационных камер и напряжение их питания. Если напряжение будет стабильным, а ток – будет вибрировать, как и стрелка прибора, значит, это не СУЗ виноват. Наверное, здесь надо дать короткое пояснение. Мощность реактора измеряется датчиками – ионизационными камерами. На камеры подается стабильное напряжение питания – тысяча вольт. Электрическое сопротивление (точнее – емкость) ионизационных камер зависит от мощности реактора, вернее, от плотности потока нейтронов в реакторе, что, в общем-то, одно и то же. Это значит, что согласно закону Ома (помните?) при постоянном, стабильном напряжении, ток на выходе ионизационных камер должен меняться точно так же, как меняется мощность реактора. – Реактор не причем! – тут же говорит Маркушин, но уже не так уверенно, как раньше и смотрит при этом на Пономарева. Пономарева мое предложение явно заинтересовало, но пока ему еще не все понятно. – Чем вы собираетесь мерить напряжение питания? – спрашивает он, не сводя с меня взгляда. В его глазах явно читается мысль: «Или парень просто дурак, или...». Похоже, что ему тоже хочется защитить честь СУЗа. Я молча достаю тестер, и показываю ему предел измерения напряжения – тысяча вольт. У штатных тестеров, которые поставляются нам на заводе, строящем наши лодки, этот предел ниже, этим и был вызван его вопрос. – Ну ладно, а выходной ток камеры? – и опять взгляд в упор. Но теперь по этому взгляду я чувствую, что если я отвечу и на этот вопрос, он меня, пожалуй, зауважает. – Выходной ток камеры ничтожно мал, и замерить его нечем, – продолжаю я, приободрившись, – но мы можем замерить падение напряжения на сопротивлении, включенном на выходе камеры. – А вы знаете, какое там стоит сопротивление? – Знаю, тридцать гигаом, – я уже чувствую, что близок к победе. Теперь он должен задать мне последний вопрос. – Ну, и? Он уже понял, что я не дурак и, поэтому, не уточняет вопроса. Теперь осталось доказать, что я еще и умный (умненький Буратино – как говорила Лиса Алиса). Падение напряжения на таком большом, нет, не большом – огромном сопротивлении, с помощью тестера замерить невозможно! – У меня есть ламповый вольтметр с высоким входным сопротивлением. – Откуда? – этот вопрос уже лишний и срывается у него чисто автоматически – ламповых вольтметров нам по штату иметь не положено. – Достал когда-то, на заводе, – отвечаю я, не уточняя, впрочем, что отдал за него три литра спирта, и продолжаю, – на сопротивлении в тридцать гигаом ламповый вольтметр тоже не покажет точного напряжения, но нам этого и не надо, важно только убедиться – будут колебания стрелки или нет. – Неси! – совсем коротко заключает разговор Пономарев. Выходя с пульта, я отмечаю про себя, что остальные присутствующие большую часть нашего разговора не поняли. Ну, закон-то Ома они, конечно, все знают, и основная идея им понятна. А вот, что касается гигаомов и ламповых вольтметров с высоким входным сопротивлением, тут у них наверняка возникла масса вопросов… Ну ладно, Пономарев им сейчас объяснит. Через три минуты я, с ламповым вольтметром и тестером в руках, в сопровождении Пономарева иду в реакторный отсек. В турбинном захватываю на помощь себе Игоря. В реакторном мы с Игорем в четыре руки быстро снимаем крышку с нужного мне блока. Я показываю Пономареву на прихваченной с собой схеме, где именно буду измерять напря- жение питания камер. Он только молча кивает головой. Игорь держит в руках тестер, так, чтобы было видно и мне, и Поно- мареву, а я осторожно касаюсь щупами тестера двух клемм в блоке. Краем глаза кошу на тестер. Так, пятьсот вольт, – именно то, что нужно. Стрелка стоит не шелохнувшись. Пономарев кивает головой, и я переношу щупы на две другие клеммы, – и здесь то же самое. В сумме – тысяча вольт и никакого шевеления стрелки. Что и требовалось доказать, как говорили в школе на уроках математики. Теперь – самое главное. Опять показываю Пономареву сначала на схеме, а потом в открытом блоке, где именно буду мерить. Теперь он отвечает односложным «Угу!». Переключаю ламповый вольтметр на самый чувствительный диапазон, отдаю его в руки Игорю, а сам тянусь щупами к нужным клеммам блока. Про себя отмечаю, что очень сильно волнуюсь, – сейчас или подтвердится, или рассыплется в прах моя идея. Касаюсь клемм сначала одним щупом, потом другим и, не успевая еще взглянуть на шкалу вольтметра, замечаю, как расплывается в улыбке физиономия Игоря. Все ясно – он, естественно, болеет за меня, и раз он улыбается, значит, все хорошо! Впрочем, все-таки смотрю на шкалу вольтметра – стрелка исполняет джигу, или какие там еще есть похожие танцы? Смотрю на Пономарева, он тоже отрывает взгляд от вольтметра и переводит его на меня. Взгляд у него очень задумчивый. Только сейчас у меня проходит эйфория, и я понимаю: да, это не СУЗ, это – реактор, но это значит… Что же это значит??? До пульта мы идем молча. Когда приходим, все присутствующие так же молча устремляют взгляды на Пономарева. Он молчит секунд десять, страшно долго молчит. Потом говорит коротко: – Это не СУЗ! И опять на пульте повисает длительное молчание. Минуты через две я подаю голос: – Мы не сделали еще одной вещи. Я ни к кому конкретно не обращаюсь и ни у кого не спрашиваю разрешения говорить, и это не наглость, – просто сейчас не до субординации. И все это понимают. Все глаза поднимаются на меня, и я продолжаю: – А вдруг неисправна сама ионизационная камера? Надо переключиться на резервную камеру и проверить еще раз. По-моему, все хватаются за это предложение, как утопающий за соломинку, хотя уже и сами не очень верят, что новая проверка изменит что-то в конечном результате. Я и сам не верю. Для того чтобы подключить вместо работающей камеры резервную, надо опять выводить реактор из действия, но такие мелочи уже никого не волнуют. Какая разница, ввестись за одни сутки три раза или четыре? Мне кажется, что на этот раз мы с Игорем выполнили свою работу очень быстро. Ничего странного – мы это делаем в который уже раз за сегодняшний день. Сказывается практика! И опять вводится в действие реактор. И опять, через какое-то время начинает нервно дрожать стрелка прибора. Ионизационная камера – тоже не виновата! В общем-то, в этом нет ничего смертельно опасного. Реактор слушается наших команд, его основные параметры не выходят за пределы стандартных норм. Вот только мощность, – мощность «качает» по непонятным пока для нас причинам. В любой момент мы можем сбросить аварийную защиту реактора и прекратить в нем цепную реакцию. Опасность аварии не прослеживается. Другой вопрос в том, что лодку с таким реактором в автономку никто не выпустит, а это, в свою очередь, чревато всеми теми последствиями для руководства штаба дивизии и флотилии, о которых уже говорилось выше. Да и мы уже подготовились к автономке, за которой, неизбежно, как мировая революция, должен последовать отпуск. А что будет теперь? Все-таки неприятно, когда меняются планы, даже если это планы автономки. В который уже раз все присутствующие обсуждают возможные причины такого поведения реактора и дальнейшие наши действия. Я еще не забыл правило, которое записано в инструкции по эксплуатации реактора – если управленец не понимает, что происходит с реактором, он обязан сбросить аварийную защиту и заглушить реактор. Но, заглушив реактор, мы никогда не сможем понять, что с ним происходило! Вот тут и ищи выход из положения, вот тут и пытайся выполнять инструкции! Кстати, вы знаете, почему у нас в стране так часто нарушаются инструкции, написанные, казалось бы, на все случаи жизни? Могу объяснить: просто случаев в жизни оказывается все равно больше, чем всевозможных инструкций! И здесь, наверное, нужно доверить принятие решения человеку, которого специально учили и готовили к этой ситуации, дать ему возможность действовать самостоятельно, естественно, возложив на него и всю ответственность за его действия и возможные последствия. Но наши руководители, начиная с самого верха, не привыкли доверять конкретному человеку. Куда легче и безопаснее написать очередную инструкцию. И, самое главное, что половина всех написанных инструкций, коренным образом противоречит другой половине! Соблюдая одну половину, мы, тем самым, грубо нарушаем другую! Вот и сейчас, сбрось мы аварийную защиту реактора, – мы выполним одну инструкцию, но нарушим другую, – о своевременной подготовке к выходу в море корабля, идущего на боевую службу. Конечно, предупредить аварию реактора, с распространением радиоактивности на окружающую территорию, – цель, куда как более важная! Но где она – возможность такой аварии? Ее нет! Ее не видно, и за это может сейчас поручиться каждый из нас. Другой вопрос – а что, если мы ошибаемся? Как, – ошибаемся все вместе? Десяток инженеров с высшим образованием, с разным, но достаточно большим опытом работы, своими глазами наблюдавших все происходящее?? И все ошибаются??? Бывает и так! Но на это и есть старшие по званию и по должности, – чтобы на основании всех высказанных мнений и предложений, на основании чужого и своего опыта работы, принять правильное решение и, соответственно, взять на себя ответственность за возможные последствия! И они берут на себя эту ответственность. Маркушин, подумав еще немного, принимает решение: вывести установку из действия, привести все системы, в которые вносились изменения (замена секций, переключение ионизационных камер и прочее) в исходное состояние. После этого снова ввести установку. Поскольку работа на автоматическом управлении при таких колебаниях мощности невозможна – работать на ручном управлении. Вывести реактор на мощность, достаточную для ввода в действие турбогенератора. Дальнейшие выводы будут делаться завтра, после консультаций и обсуждения ситуации в электромеханической службе флотилии, с участием специалистов из штаба дивизии. У меня сразу же поднимается настроение, несмотря на то, что работой на всю ночь я уже обеспечен сполна. Я опять могу радоваться тому, чему радоваться уже почти перестал: я все-таки доказал свою правоту и оправдал несправедливо обвиненный СУЗ. Я был один против всех, но сумел убедить их в своей правоте. Не буду скрывать – я горжусь этим! День второй За всеми этими переживаниями я совершенно не заметил, что начался уже второй день автономки. Между нами и офицерами других, не электромеханических специальностей, всегда идут споры: с какого по какое время считать срок автономки. Все штурмана, торпедисты, радисты и прочие химики (между собой мы называем их «люксами» – уж больно «люксовая» у них служба, это, конечно, только на наш взгляд!), все они считают, что срок автономки надо отсчитывать с момента отхода подводной лодки от пирса и до момента швартовки у того же пирса. Мы же, механики, свою автономку отсчитываем от момента ввода в действие реактора. Ну, на самом деле, какая мне разница в море мы или в базе, если я уже все равно стою на вахте восемь часов в сутки, не могу никуда отлучиться, уже не говоря о том, чтобы пойти домой. Между вахтами я могу выйти на пирс – перекурить, – жаль, что я не курю, – ну хотя бы подышать свежим воздухом. Но уйти никуда подальше я, все равно, не могу. Ну, чем не ав-тономка! Так что, для меня начались вторые сутки автономки. С нуля часов до четырех утра – время вахты моей, первой смены. С четырех до восьми – второй. Но, несмотря на это, мы все втроем: Игорь, Сан Саныч и я всю ночь возвращаем в исходное положение все то, что успели наворотить за прошедший день. Заканчивается эта работа только к шести утра. Теперь можно снова начинать ввод установки левого борта. Конечно, нужно бы мне при этом присутствовать, но из цен- трального сообщают, что специально для нас, проработавших весь вчерашний день и всю ночь, в кают-компании накрыли завтрак. Противостоять такому искушению мы не можем, – ведь вчера о еде как-то некогда было думать, – и идем завтракать. Подкрепившись, как следует, мы возвращаемся на пульт. Я отпускаю Сан Саныча спать. Игорь пытается доказать, что он должен остаться, потому что это время его вахты, но я выгоняю и его – сейчас здесь нужнее я, а сидеть на пульте вдвоем просто бессмысленно. Ничего нового реактор нам не показывает – то же дрожание, а потом и качания стрелки прибора, но ввод все равно продолжается дальше. Придется сделать еще одно техническое пояснение. Различают фактическую и заданную мощности реактора. Фактическая – это та, которую фиксируют датчики – ионизационные камеры, заданная – та, которую с помощью специального переключателя устанавливают, то есть задают реактору управленцы. Если, по каким-то причинам, факти- ческая мощность превышает заданную, – срабатывает ава- рийная защита, опускаются вниз, в реактор все аварийные и регулирующие стержни – поглотители нейтронов и цепная ядерная реакция мгновенно прекращается. Для того чтобы снова вывести реактор на мощность, нужно, по сути, сно- ва начинать ввод установки в действие. При тех колебаниях фактической мощности, которую выдают сейчас наши приборы, работать в автоматическом режиме практически невозможно, – защита будет падать постоянно. Поэтому и было принято решение – работать на ручном управлении. Суть решения в том, что реактору задается мощность, а потом с помощью ручного управления регулирующими стержнями поддерживается фактическая мощность. При этом, даже при больших колебаниях фактической мощности, она не может превысить заданную на опасных двадцать процентов, и аварийная защита не срабатывает. Вот так мы и работаем в это утро. Работать можно, но это не решение проблемы на всю автономку. К счастью, никаких новых неожиданностей реактор нам не подкидывает, да и колебания мощности не такие большие, к каким мы готовились поначалу. Все потребители электроэ- нергии в лодке уже питаются от собственных турбогенераторов, но концы питания с берега – толстенные электрические кабели, проложенные с пирса на корпус подводной лодки, пока убирать не спешат. Надо, наверное, объяснить, почему я так долго и подробно описывал этот ввод реактора и те меры, которые мы принимали для поиска возможной неисправности. Ну, во-первых, это связано с тем, что неисправным мог быть реактор (по крайней мере были такие подозрения), а это очень серьезная неисправность, которая может привести к радиационному заражению корабля и, естественно в таком случае, к переоблучению личного состава. Естественно, что возможностью такой неприятной, мягко говоря, аварии, все мы были насторожены. Об этом знали пока что, только флагманские специалисты, приходившие на нашу лодку, командование корабля и мы – пультовики. Остальной экипаж был абсолютно спокоен. Ну ладно, мол, задержалось что-то там такое у пультовиков, так решат они эту проблему, мало ли проблем они уже решали. Короче говоря, первая причина в серьезности аварии и возможности очень тяжелых последствий. Вторая причина – это то, что описывая эту автономку я буду уделять достаточно много внимания бытовым условиям нашего похода, кинофильмам, которые мы смотрим, еде: завтракам, обедам, ужинам, вечернему чаю, нашим увлечениям, которыми мы сами себя, как бы развлекаем, различным конкурсам и соревнованиям, ну и так далее. И я не хочу, чтобы создалось впечатление, что кроме этого мы ничего не делаем в автономке. Вот поэтому я и описываю как можно подробнее случаи неисправностей техники, которые нам приходится устранять, аварийные ситуации, возникающие во время похода и другие технические подробности, рискуя вызвать у читателя недоумение, раздражение или просто зевоту. Если эти подробности вам неинтересны – пропускайте их! Но тогда – предупреждаю – вы не поймете, что такое автономка. В восемь утра на вахту заступает третья смена, и меня приходит сменить Сан Саныч. Командир дивизиона – Володин, который вместе со мной до сих пор сидел на пульте управления (управленцы уже давно сменились), предлагает и нам пойти поспать. Если что-нибудь неожиданное и произойдет, нас, естественно, разбудят. Я иду в свою каюту, раздеваюсь и забираюсь на койку, на которую можно забраться только ползком, – такое маленькое расстояние до верхней койки. Включаю светильник над головой, укладываюсь под одеяло и лежу, раздумывая обо всем, что произошло за прошедшие сутки. Стоп! Какие такие сутки? Ведь времени прошло гораздо больше! Значит так, последний раз я спал три часа, когда стоял дежурным по лодке. А заступил я дежурным... Когда же я заступил? И сколько же времени прошло от последнего нормального сна? Я пытаюсь сосчитать, но что-то мысли у меня в голове ворочаются очень тяжело. Из последних сил я дотягиваюсь рукой до выключателя светильника, щелкаю тумблером и проваливаюсь в темноту. Ровно через минуту (по крайней мере, мне так кажется) я просыпаюсь от знакомой фразы звучащей по «Каштану»: «Команде вставать. Приготовиться к обеду. Первой смене приготовиться на вахту». Это значит, что время – одиннадцать часов дня. В море в это время объявляется подъем для личного состава первой и второй смен (третья смена стоит на вахте). Я лежу еще минут пятнадцать – двадцать, вспоминая вчерашние события. Сейчас мне легко удается подсчитать сколько часов я не спал. Получается, что за пятьдесят четыре часа мне удалось поспать три часа, во время дежурства по ПЛ и три последних часа после всех бурных приключений вчерашних суток. Но, как ни странно, чувствую я себя вполне нормально. Я встаю, иду умыться и почистить зубы к умывальнику в отсеке, быстро бреюсь электробритвой и, захватив с собой форменную кремовую рубашку с погонами, через всю лодку направляюсь в кают-компанию. На нашей лодке жилые каюты личного состава расположены в двух отсеках: в первом и в шестом. Моя каюта находится в шестом. Офицерская кают-компания – в первом. Поэтому в море мне приходится минимум четыре раза в сутки проходить всю лодку в двух направлениях. И это очень хорошо. В море нам очень не хватает двигательной активности, и эти прогулки приходятся как нельзя кстати. Возле кают-компании я снимаю и вешаю на вешалку свою синюю рабочую куртку и одеваю вместо нее кремовую рубашку. Это закон: по лодке ты можешь ходить в чем хочешь, но в кают-компанию должен прийти в чистой, выглаженной, аккуратной форменной рубашке с погонами. Правда разрешается не надевать галстук и не застегивать верхнюю пуговицу воротника. В кают-компании уже сидят несколько человек из заступающей на вахту первой смены. Остальные будут обедать позже. Кают-компания не очень велика по размерам, и все офицеры корабля одновременно в ней не помещаются. Да это и не нужно. На лодке всё делается в три смены: несение вахты, работы, занятия и прием пищи. Желаю сидящим «приятного аппетита» и усаживаюсь на свое место. Передо мной на чистой белой скатерти уже стоит стакан томатного сока и салатик. Когда выйдем в море перед обедом будет полагаться еще сто граммов сухого белого вина. Но, пока что, мы стоим у пирса, и вино не положено. Все разговоры за обедом крутятся вокруг вчерашних событий. Продолжается обсуждение возможных причин и последствий. Командир дивизиона, который перед обедом успел заглянуть на пульт, сообщает приятную новость: размах колебаний мощности стал заметно меньше, – теперь он составляет максимум пять процентов в обе стороны. За разговорами быстро съедаем первое и второе, запиваем компотом и выходим из кают-компании – пора на развод вахты. Развод проводится на средней палубе второго отсека. Всего во втором отсеке три палубы, то есть три этажа. На верхней расположен центральный пост. Самая нижняя палуба – это трюм. На средней палубе находятся рубки: радистов, радиометристов, штурманских электриков и другие. На этой же палубе расположен неширокий проход из первого отсека в третий. Вот здесь и проходит развод заступающей вахты. Развод проводят вахтенный офицер нашей смены – командир БЧ-3, главный лодочный торпедист, и вахтенный инженер-механик – командир первого дивизиона. В течение следующих четырех часов они будут нашими главными начальниками. Короткий деловой инструктаж, объяснение задач на вахту, и все расходятся по отсекам, где будут нести вахту. Женя, Виталик и я идем на пульт. Стоящая на вахте третья смена встречает нас радостными шутками – сменяться с вахты всегда приятно. В третьей смене на вахте стоят капитан-лейтенант Вася Свирин и старший лейтенант Саша Рожко. Вася уже достаточно опытный управленец. Он всего на год моложе Виталика. По характеру немного флегматичен, всегда спокоен и, на первый взгляд, может показаться тугодумом. Но у него достаточно опыта, чтобы быть старшим в смене. Саша – ровесник Игоря Приходько, но ему не хватает той энергии и любознательности, которые быстро сделали Игоря хорошим специалистом. Он неплохой офицер, но ничем особо не блещет и предпочитает оставаться в тени. Третьим с ними стоит Сан Саныч, который только четыре часа тому назад сменил меня на пульте. Первым делом я, естественно, смотрю на стрелку прибора, показывающего мощность реактора левого борта. Она слегка дрожит, но размах колебаний не сравним с тем, что был вчера. Пожалуй, колебания мощности составляют три – четыре процента в обе стороны. Тут же ловлю себя на мысли, что при таких колебаниях уже можно попробовать перейти на автоматическое управление реактором. Если бы на вахте стояла наша смена – и Виталик, и Женя давно бы попробовали это сделать. Вот в этом и сказывается опыт и квалификация управленца, ребята, сидящие сейчас на пульте на это не решились – сказано работать на ручном управлении, значит и работай на ручном. Ну да ладно! Процесс передачи вахты проходит быстро – несколько слов, несколько вопросов и ответов – и мы входим в курс всего, что происходило и происходит на пульте управления и в энергетических отсеках. Мы расписываемся в вахтенных журналах, каждый в своем, подтверждая прием вахты. Но этим дело не заканчивается. Центральный пост принимает доклады из всех отсеков о передаче вахты заступающей смене. Доходит очередь и до нас. Женя докладывает в центральный о приеме вахты, состоянии систем и механизмов в энергетических отсеках. Последняя фраза его доклада стандартна: – На пульте на вахту заступили капитан-лейтенант Рогов, капитан-лейтенант Никулин, капитан-лейтенант Смирнов. Пара минут ожидания – в центральном посту приняли информацию из всех отсеков, оценили ее и доложили командиру ПЛ о передаче вахты. После этого по «Каштану» звучит команда: – Подвахтенным от мест отойти! Вот это и есть официальный момент передачи вахты, теперь за все, что произойдет на лодке дальше, отвечаем уже мы. Ребята, которых мы сменили, желают нам спокойной вахты и уходят с пульта. Началась наша смена. Минут пятнадцать уходит на оценку ситуации, потом Женя, обращаясь к Виталику, но, глядя при этом на меня, говорит: – Может быть, попробуем перейти на автомат? Это значит, что он предлагает перейти на автоматическое управление реактором левого борта, а то, что он глядит при этом на меня – вполне естественно, я, как главный специалист по автоматике реактора, должен сказать последнее и решающее слово. Слов я не говорю, а видя, что и Виталик тоже смотрит на меня, просто молча киваю головой. Теперь нужно получить на это разрешение командира дивизиона. Такие вопросы не решаются во всеуслышание, и я снимаю трубку телефона. Телефонная связь – моя обязанность, а кроме того, решаемый вопрос тоже напрямую касается меня. Комдив, выслушав меня, дает свое «добро» на наш эксперимент. Виталик снижает заданную мощность до уровня фактической и включает автоматическое управление реактором. Стрелки приборов, показывающие положение стержней автоматического управления в активной зоне реактора, сначала удивленно дергаются, но очень быстро успокаиваются: СУЗ соглашается взять на себя управление реактором. Мы выжидаем минут пятнадцать – двадцать, чтобы убедиться в отсутствии неожиданных неприятностей, а потом я снова беру трубку телефона и докладываю в центральный о положительных результатах нашего эксперимента. По ответу комдива понимаю, что он тоже рад полученному результату. Дальнейшее его поведение предвидеть несложно: сначала доклад механику, потом командиру ПЛ, а потом в штаб дивизии. Оттуда такой же доклад последует в штаб флотилии. В подтверждение этого через час на лодку прибывают вчерашние флагманские. К ним добавился флагмех дивизии. Оце-нив положение дел все возвращаются к вопросу: что это было? В этом обсуждении я участия не принимаю: они – специалисты по реакторам, им виднее. Но прислушиваюсь к разговору очень внимательно. Высказывается несколько разных версий, но, как я и ожидал, никаких окончательных выводов не пояляется. Оно и понятно: для таких выводов не хватает фактов. Главное следствие всех разговоров – запись флагмеха дивизии в вахтенном журнале левого борта о том, что он разрешает дальнейшую эксплуатацию установки. Разговоры – разговорами, а такое разрешение должно быть подтверждено письменно! После ухода высокого начальства мы немного расслабляемся. Старая заповедь военного человека – стараться быть подальше от высокого начальства, еще никем не отменялась! Результат закончившегося совещания проявляется еще в одном: сразу после ухода флагманских с корабля в отсеках надсадно ревет ревун – сигнал боевой тревоги. – По местам стоять! Корабль к бою и походу приготовить! Вот это – уже последние приготовления перед выходом в море. Сейчас с кормовой надстройки уберут концы электропитания с берега, закроют все многочисленные лючки на легком корпусе, наконец, спустят гюйс, а военно-морской флаг перенесут с кормового флагштока на мостик, где он и должен находиться при плавании лодки в надводном положении. Вся эта суматоха продолжается до шестнадцати часов – конца нашей вахты. Смена вахты проходит спокойно и во-время. Но это вовсе не означает, что вот сейчас-то мы и отдохнем. Мы успеваем попить чай в кают-компании и выйти на пирс подышать свежим воздухом или перекурить – по желанию. Сразу же после этого опять звучит ревун: – По местам стоять! Со швартовых сниматься! А раз боевая тревога – мы опять попадаем на пульт, а только что заступившая вторая смена расходится по своим отсекам. Поехали! Боевая тревога длится до выхода лодки из бухты. Сменяемся с пульта мы только часа через два. В восемь вечера должен быть ужин, но ждать полтора часа до ужина мне совершенно не хочется. Только сейчас чувствую, как я устал. Иду в каюту и заваливаюсь спать! День третий Очередные сутки, как им и положено, начинаются с нуля часов. Наша смена опять на вахте. С удивлением узнаю, что вчера в двадцать два часа мы погрузились, то есть перешли в подводное положение. Удивляет меня не сам этот факт – так оно и должно было быть, обычно мы погружаемся через несколько часов после отхода от пирса и всплываем месяца через три, за несколько часов до возвра- щения в родную базу. Удивляет другое. Первое погружение всегда проводится по боевой тревоге. Ревун боевой тревоги может поднять даже мертвого, а вчера я его не услышал! Видимо, мое вчерашнее состояние было хуже, чем у мертвого. Мало того, комдив сказал вахтенному матросу в отсеке, чтобы тот меня не будил. Это событие вообще из ряда вон выходящее! Ну что ж, спасибо комдиву. Состояние установок обоих бортов не вызывает никакой тревоги. На левом борту – никаких качаний мощности. Все пришло в норму и это позволяет нам расслабиться и доверить управление реакторами автоматике, время от времени, естественно, поглядывая на приборы. Приборов у нас перед глазами много. Кроме тех, которые находятся непосредственно на пультах реакторов, еще тридцать – сорок приборов расположены на, так называемом, носовом щите прямо перед глазами управленцев, там же находится мнемосхема – большое табло, на котором с помощью условных обозначений изображена вся схема главной энергетической установки. Лампочками разного цвета отображается состояние различных насосов (работает – не работает) и клапанов (открыт – закрыт). Здесь же, на мнемосхеме находятся переключатели, с помощью которых управленцы могут с пульта управления открывать или закрывать эти клапаны, расположенные далеко от них, в других отсеках, запускать или останавливать насосы. Здесь же расположены несколько ламповых табло, на которых разноцветными лампочками отображается множество предупредительных или аварийных сигналов, свидетельствующих о выходе соответствующих параметров за нормальные пределы. Все это – и электронные приборы, показывающие основные параметры энергетической установки, и мнемосхема, со всей сигнализацией и ключами управления, является «заведованием» моей группы. Это значит, что группа несет ответственность за нормальную и безотказную работу всех этих систем и приборов. Не могу сказать, что все это очень уж часто выходит из строя, но бывают ситуации, когда моей группе приходится хорошо повертеться, чтобы управленцы могли нести вахту и управлять энергетической установкой без всяких проблем. Не стоит далеко ходить, – такое было только вчера!Но сейчас, слава Богу, все в порядке, все работает, и наша смена может позволить себе посвятить немного времени решению чисто бытовых проблем. Дело в том, что в автономку мы ушли на три месяца (предварительный срок автономки мы знаем заранее, а дальше он может либо увеличиться, либо, что бывает гораздо реже, уменьшиться, но не намного). А это значит, что как минимум месяц, в общей сложности, наша смена проведет здесь, на этом пульте. Согласитесь, захочется привести место работы, на котором ты просидишь месяц, в божеский вид. Каждая смена делает это по-своему, исходя из собственных представлений об уюте и удобстве. Правда, есть и общие наклонности. Так, например, все мы любим на ночной вахте выпить по кружечке чаю или кофе. А поэтому в незапамятные времена мы скинулись и купили электрический чайник, которым пользуются на равных правах все три смены. Правда, мне после этого пришлось постараться и организовать на пульте управления электророзетку на двести двадцать вольт. Дело в том, что бытовая электросеть на лодке рассчитана на сто двадцать семь вольт. А таких чайников в продаже не нашлось. Но не зря же я заканчивал электротехнический факультет высшего военно-морского инженерного училища! Несмотря на категорическое запрещение на лодке всех самодельных электропроводок, к моей проводке не смог придраться даже командир второго, электротехнического дивизиона, и, в конце концов, закрыл на нее глаза. А дело было в том, что в проводке не было ни одного провода, проложенного мной самим. Я использовал только штатную лодочную проводку, переключив ее в нескольких местах, на другие клеммы. Кстати, именно он, бывший командир электротехнического дивизиона, сейчас – наш командир БЧ-5. Я же говорил, что мы с ним всегда друг друга понимали! Ну, чайник – чайником, а чай, сахар, печенье, варенье и прочие прибамбасы, каждая смена готовит для себя сама. И не потому, что мы в чем-то не доверяем друг другу (а вдруг кто-то больше съест!), а потому, что вкусы у всех разные, и еще потому, что, как я уже говорил, на лодке вся жизнь экипажа разделяется на три боевых смены: каждому – свое! Вот все эти припасы надо тщательно разместить в пределах пульта управления, туда же положить кружки и ложки, – у каждого свои – домашние, привычные и любимые, и сделать это так, чтобы проверяющие, незнакомые с пультом управления люди, их случайно не заметили. Не то, чтобы чаепитие на вахте было строго запрещено, просто – стоит ли нарываться на неприятные вопросы? Конечно, командир дивизиона, при небольшом желании, все это разыщет (а может и не все!), но он человек умный, и у него такого желания просто не возникает. Да и потом, мало ли мы с ним сидели на пульте в разных обстоятельствах по шесть – семь часов, а то и дольше? И ему тоже хочется попить чайку в таких ситуациях. Вообще, человек, не связанный с флотом и, в частности, с подводными лодками, скорее всего поразится, увидев, сколько всего можно спрятать в небольшом и, вроде бы открытом всем взорам, помещении пульта. У каждого в автономке есть свое увлечение, свое хобби. Без этого умрешь со скуки – три месяца только вахты, занятия, сон. Одни читают книги, другие что- то вырезают по дереву (я тоже пробовал вырезать, но лошади на моем рисунке получились настолько страшными, что стали сниться мне по ночам). Поэтому я занимаюсь своим любимым делом – радиолюбительством. Люблю посидеть и попаять что-нибудь. Особенно, если удается придумать что-нибудь свое, собственное, самому спроектировать и собрать с нуля – от печатных плат до корпуса и дизайна – и все своими руками. Как правило, уходя в автономку, я уже знаю, что буду в ней делать. Но для того, чтобы этим заниматься, надо прихватить с собой массу радиодеталей, инструментов, каких-то кусков текстолита, оргстекла, дюраля и так далее. Причем, заранее спрогнозировать, что нужно брать, как правило, невозможно. Поэтому приходится брать с запасом. И все то, что я приволок на лодку (а это целый чемодан!), тоже надо где-то разместить. Вот всем этим мы и занимаемся на этой вахте. Надо только заметить, что при этом про несение вахты мы никогда не забываем. Дело в том, что на современных кораблях, а тем более на атомных подводных лодках, несение вахты вовсе не означает постоянного сидения на боевом посту с руками, положенными на штурвалы, рукоятки, переключатели и прочие органы управления. Не предполагает оно и того, что ни на минуту, ни на секунду нельзя отвести взгляда от приборов, указателей, мнемосхем, ламповых табло и других индикаторов, описывающих поведение механизмов и систем. Нет, сейчас кораблями и их системами, в основном, управляет автоматика. Обязанности личного состава заключаются в наблюдении за ее работой и вмешательстве только в том случае, когда эта самая автоматика не справляется с процессом управления и начинает творить явную ерунду. В нормальных же условиях работы реакторов задача управленца заключается только в осуществлении контроля за системами и механизмами. В вахтенных журналах производится запись о состоянии установки и ее основных параметрах каждые полчаса. При этом вовсе не сложно, сделав очередную получасовую запись, отвлечься на десять-пятнадцать минут и уложить свои вещи в укромное место на пульте. Тем более, что в это время за твоим бортом последят и управленец другого борта и киповец (слово происходит от аббревиатуры КИП – контрольно-измерительные приборы, киповцы – одно из на- званий специалистов моей группы – группы автоматики). За этим спокойным занятием и прошла наша очередная вахта – тихо и спокойно, без приключений и происшествий. После смены в четыре утра и завтрака в кают-компании мы отправляемся спать. До двенадцати часов – время нашего сна. Вообще, надо сказать, что второй день плавания, как правило, проходит очень тихо и спокойно. И это легко объясняется. Последние дни перед выходом в автономку обычно бывают перенасыщены всякими заботами и проблемами, причем, абсолютно для всего экипажа. Надо успеть доделать последние дела на берегу, сдать в штаб какие-нибудь отчеты о проделанной работе, или наоборот, планы будущих работ, проверить еще раз свою технику и аппаратуру перед выходом в море, заменить все блоки и приборы, которые вызывают хоть малейшие подозрения. На берегу это сделать проще, чем потом возиться с этим в море. В конце концов, надо просто выкроить время, чтобы побыть с женой и детьми, хоть чуть- чуть отдохнуть дома перед долгим плаванием. К сожалению, именно на последнее времени остается меньше всего. И это все притом, что по всем официальным инструкциям, экипажу перед автономкой полагается десять суток отдыха! Стоп, стоп, стоп! Не торопитесь возмущаться моей непоследовательностью! Просто здесь разговор опять заходит о поистине невообразимом количестве и качестве существующих у нас инструкций. Порой мне кажется, что люди, которые их для нас пишут, знают о существовании военно-морского флота только по географической карте мира, висящей на стене их московского кабинета. Есть же на ней моря-океаны. Значит и флот должен быть! Начнем с самого простого. Что это значит – «десять суток отдыха»? Во-первых, это должно означать, что в эти десять суток никто из нас стоять в сменах или заступать на вахту на лодке не должен. Как это? Да мы сами бы от этого отказались! Как бы не так, – отдам я свою технику перед самым выходом в автономку в чужие руки! Это все равно, что доверить кому-то постороннему свою жизнь. Нет уж! Я лучше сам! А это, в свою очередь, значит, что из десяти обещанных мне суток, трое-четверо я полностью проведу на корабле – в смене. И это еще не все. Остальные, то есть, как бы, свободные сутки, я все равно прихожу на службу к семи часам утра. Ну, может быть, отпускать домой будут чуть раньше – не в семь-девять вечера, а в шесть. Для нас – это уже праздник. И тут, как говориться, встает очередной вопрос. Что же подразумевали великие умы в московских кабинетах, когда писали про эти десять суток отдыха? Наши местные отцы-командиры, которые, по правде говоря, сами для себя на этот вопрос никогда ответа не находили, пытаются объяснить нам, что под этим имелось в виду. Оказывается – десять суток отдыха – это просто значит, что в последние десять суток экипаж не должны дергать ни на какие внеплановые или авральные работы. То бишь: в эти десять суток не должна производиться погрузка на лодку боезапаса (торпед – в нашем случае), продовольствия, или отвлечение личного состава на наряды, не связанные с содержанием корабля. Такие наряды тоже бывают: это дежурства по береговому камбузу дивизии, патрули по гарнизону и прочие неприятности. Я понимаю наших местных начальников, – надо же им что-то отвечать! Но почему-то, по неизвестным никому (кроме, может быть, только Господа Бога) причинам, именно в эти последние десять суток у тыла флота появляется, вдруг, возможность завезти нам, наконец, продовольствие, которое до сих пор не было загружено на лодку. И мы встаем перед дилеммой: отдыхать сейчас и голодать в автономке или...? Потом нас вызывают на погрузку боезапаса – ну не пойдешь в автономку без торпед! После этого предлагают срочно пройти размагничивание корпуса лодки, которое было пропущено по независящим от нас причинам в прошлом году. И под конец – пройти замеры шумности механизмов, чтобы нас в автономке не обнаружил злобный и коварный «супостат». Каждая из этих операций занимает от суток (не дней – а суток!) до трех. При моих скромных знаниях высшей математики, остаток дней отдыха уже получился отрицательным. Так и проходит, обычно, наш десятисуточный отдых. Я могу, если хотите, рассказать еще более интересный анекдот, вернее быль, про существующие инструкции и приказы. Когда-то, на каком-то очередном строевом смотре в присутствии очень высокого начальства из Москвы, при обязательном, в таких случаях, опросе жалоб и заявлений от личного состава, один из офицеров нашей дивизии (не вру, ей Богу, – при мне это было), подал московскому проверяющему жалобу. Жаловался он на то, что вопреки недавно вышедшему приказу Министра обороны, нам не предоставляют в течение месяца ни разу двух выходных подряд (суббота – воскресенье). Такой приказ действительно существовал, и высокий проверяющий начальник тут же кивнул сопровождающему его клерку из наших, местных штабистов, чтобы тот увековечил эту жалобу на бумаге, дабы потом передать ее на рассмотрение еще более высокому московскому начальству. Клерк, немедленно записав жалобу, со злостью глянул на жалобщика. Тот действительно сильно рисковал – его звание и фамилия, естественно, тоже были записаны при подаче жалобы. А суть этой истории в том, что двух подряд выходных на флоте ТЕОРЕТИЧЕСКИ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ! Ведь при трехсменной постоянной вахте ты либо заступаешь на вахту с пятницы на субботу и, значит, приходишь домой в субботу после семи вечера, либо заступаешь с субботы на воскресенье – и теряешь при этом, фактически оба выходных дня, либо заступаешь на вахту с воскресенья на понедельник – и при этом гарантированно теряешь половину воскресенья. Других вариантов быть просто не может! И никаких отгулов за это не полагается! Ну и как можно не нарушить при этом вновь изданный приказ Министра обороны?При этом, московский проверяющий (может быть в душе он был очень хорошим и порядочным человеком, не знаю), конечно, ничего понять не смог. Ведь если он у себя в Москве и заступал когда-то на дежурство по какому-нибудь штабу, то эта неприятность случалась у него не чаще одного раза в месяц! Но, простите, это я увлекся посторонними размышлениями. Начал я с того, что второй день плавания, как правило, проходит очень тихо и спокойно. Это потому, что все хотят отдохнуть после суеты и переживаний последних дней перед автономкой. Это чувство охватывает абсолютно всех: и начальников, и подчиненных. И поэтому, наше ближнее, внутреннее командование (нужно же как-то отличать командование дивизии и флотилии – от командования своего собственного корабля), относится к нам вполне по-божески. И это не просто пустые слова. Существует даже инструкция, которая определяет отношения и способы обращения с подчиненным личным составом во время дальних походов. И в этой инструкции четко и однозначно сказано, что излишне волновать или перенапрягать людей в автономке ни в коем случае нельзя. Не нужно перегружать их лишними работами и занятиями, не вызванными чрезвычайной необходимостью. Надо, наоборот, избегать частых и лишних тревог и учений: люди и так перенапряжены до предела. Лучше – предлагать им как можно больше развлечений, кинофильмов, спортивных или каких-то других соревнований, короче, всеми силами отвлекать их от постоянного напряжения вахт и выполнения служебных обязанностей. Нужно отдать должное, – наши начальники эту инструкцию выполняют. Сегодня с двенадцати до шестнадцати часов – никаких занятий и работ. Сплошной отдых и решение личных вопросов. Одно обидно: это время нашей вахты и мы – первая смена – от этого ничего не выигрываем. Но и нам, как говориться, «отломилось». После шестнадцати часов тоже ни у кого не поднимается рука предложить нам какую-нибудь пакость, вроде большой приборки. Как раз наоборот – предлагают посмотреть кинофильм «А зори здесь тихие». Тут разговор особый. Кинофильмы на базе кинопроката при политотделе флотилии мы получаем и смотрим постоянно. В экипаже есть два кинопроектора – обычные девятимиллиметровые «КИНАП». Сидя на базе, на берегу, мы можем еженедельно получать кинофильмы и, меняясь с соседними экипажами, три раза в неделю (как положено: в среду, в субботу и в воскресенье!) показывать матросам в казарме новые фильмы. Ну, может не всегда новые, но тут уж, по желанию: хочешь – смотришь, не хочешь – спишь или читаешь. Иногда, оставаясь в смене, то есть сидя в казарме, я смотрю здесь фильмы, которые в широкий прокат у нас еще не выходили. Другое дело – автономка. Для автономки фильмы заказывает и получает замполит. В автономку нам дают обычно шестьдесят – семьдесят художественных фильмов, из расчета на девяносто суток автономки, и около восьмидесяти документальных. Единственная проблема – в автономку никто и никогда не даст фильмы первой категории! Первая категория – это самые новые, последние, недавно выпущенные фильмы. Короче, ленты, на которых не поврежден ни единый кадр, нет склеек на ленте, и которые база кинопроката бережет, пока что, как зеницу ока. Фильм «А зори здесь тихие» появился на отечественных экранах не так давно. По крайней мере, я его в кинотеатре пока еще не видел. Но он уже успел громко заявить о себе! На нашей базе кинопроката он появился вообще со дня на день. И при такой ситуации ни один начальник базы, ни за какие коврижки, никогда и ни при каких условиях не отдал бы его в автономку – засмотрят, порвут, сожгут, испортят. Как сумел его выбить для нас наш замполит – большой вопрос. Говорит, что украл – взял, якобы, для просмотра на базе и не вернул. Очень похоже на это! И тут возникает очень интересная тема – вопрос о зампо- литах. Как всем известно, замполитов в Вооруженных Силах никогда особо не любили. И здесь виноваты как они сами, точнее их отдельные представители, так и, в еще большей степени, их статус или, вернее, их официальные обязанности. Дело в том, что основная обязанность замполита в Советских Вооруженных Силах – это морально-политическое воспитание личного состава в духе... ну и так далее. Это значит, что замполит должен учить всех: матросов, мичманов и офицеров тому, в общем говоря, как надо жить. Он, по большому счету, – учитель и воспитатель. А для этого, согласитесь, надо быть либо старше тех, кого ты воспитываешь, либо иметь более глубокие знания предмета, которому ты собираешься учить людей, больший опыт, как служебный, так и жизненный. Сразу же признаюсь – мне на замполитов везло! Из четверых, с которыми свела меня служба, к троим я относился с глубоким уважением. Это были люди опытные, умные и, к тому же, умеющие филигранно точно соблюсти преданность идее, которой они служили, и трезвый взгляд на жизнь и на все, что в ней происходит. А главное, они не боялись об этой жизни говорить вслух, не обманывая при этом ни себя, ни нас, – своих подчиненных. Я многому научился у них, спасибо им за это! О четвертом говорить не буду. Последний, – наш теперешний замполит, – Василий Васильевич Кадочников, человек неплохой. Пожалуй, его недостатком является только его молодость. А этот недостаток, как известно, проходит с годами. Василий Васильевич закончил единственное в военно-морском флоте политическое училище. И после этого попал на должность помощника начальника политотдела флотилии по комсомолу – «комсомолец флотилии», – так у нас это называли. Незначительность должности перекрывалась тем, что это была флотилия, а не дивизия! Благодаря этому счастливому обстоятельству Василий Васильевич, человек, в общем-то, энергичный и инициативный, сумел через три-четыре года добиться рекомендации для поступления в военно-политическую академию. Для справки – нам, механикам, для поступления в академию надо дослужиться до должности командира дивизиона, то есть прослужить, как минимум, лет семь – восемь на подводных лодках. Василий Васильевич успешно закончил академию в звании капитан-лейтенанта и после этого не начал искать спокойной службы в Москве или, на крайний случай, в политуправлении штаба Северного флота, а пошел на должность замполита на атомной подводной лодке. Не самую спокойную должность, не буду врать. И это, несомненно, делает ему честь! Единственной проблемой остался его возраст. Пока он проводит политзанятия, возраст никак не сказывается. Его знание трудов классиков марксизма-ленинизма и документов ЦК КПСС на порядок выше наших, и в этом мы ему вполне доверяем. Но когда разговор переходит на обычные жизненные или служебные проблемы, его взгляды, его рассуждения для офицеров, половина которых старше его по возрасту, выглядят как минимум – наивными, как максимум – смешными. Мы бы, скорее всего, не делали из этого проблемы, если бы Василий Васильевич (Вась-Вась или Вася – это его подпольные клички), не любил разговоры именно на такие темы. Он вообще любит поговорить по душам, как говориться, «за жисть». Но сейчас он с удовольствием выслушивает наши похвалы за фильм. При этом на лице у него такое выражение, как будто он не достал этот фильм на базе кинопроката, а сам написал сценарий, снял фильм и сыграл в нем все главные роли, в том числе и женские! Ну что ж, благодарность он заслужил. Фильм действительно великолепный! И достал он его действительно геройски, за что, кроме нашей искренней благодарности, наверняка получит еще и «втык» от начальства после возвращения из автономки. Но на что не пойдешь ради родного экипажа! Мы смотрим обе серии подряд. Наверняка за автономку мы посмотрим его еще пару раз. Вообще выбор фильма для просмотра проводится на демократичной основе: смотрим то, что выбирает большинство. Бывает, что минут через двадцать, после начала просмотра, если фильм никому не нравится, мы его снимаем и ставим следующий. Перед художественным фильмом, как правило, смотрим один – два документальных. Обычно это «видовые» фильмы. Когда три месяца не видишь ничего, кроме железных внутренностей подводной лодки, глазам хочется отдохнуть на видах природы: леса, реки, озера, парка. Кстати, в кают-компании на нашей лодке нарисована большая – во всю стену – картина. И здесь тоже – природа. На заднем фоне лес, а перед ним большое, чуть заболоченное озеро. По глади озера плавают утки – этакий охотничий пейзаж. Только вот художник, рисовавший его, видимо уток видел только в жареном виде. Нормальная утка взлетает с воды плавно, долго летит над самой поверхностью, бороздя воду опущенными лапами, и только потом отрывается от поверхности и поднимается выше. На нашей же картине одна из уток взлетает вверх совершенно перпендикулярно поверхности озера. За это орнитологическое чудо картина сразу же получила у нас название «Утка с вертикальным взлетом». Ну, а если об этом забыть на время, то картина очень даже ничего, приятная. После ужина в кают-компании собираются показывать еще какой-то фильм, но я не хочу портить впечатление от «Зорь...» и ухожу в свою каюту. Ложусь на койку, включаю подсветку и раскрываю книгу. Но что-то не читается. Перед глазами стоят лица девчонок из просмотренного только что фильма. Молодые, улыбающиеся и... еще живые! Много позже я насмотрюсь западных фильмов, что называется, под завязку. Многие из них брали призы на самых престижных международных фестивалях. Их вовсю расхваливали и западные, и наши средства массовой информации. Я, конечно, не специалист в кинематографии, но для себя лично давно сделал вывод: два наших фильма – «А зори здесь тихие» и «Москва слезам не верит» дадут сто очков форы всем западным, вместе взятым. А уж если к ним прибавить еще несколько наших лучших кинофильмов, то сравнивать будет просто не с чем! Так, с включенной над головой подсветкой, и с лежащей на груди раскрытой книгой я и засыпаю. День четвертый Ночная вахта начинается с неприятности. Впрочем, неприятность мелкая. Дело в том, что я взял в автономку свой магнитофон – старенькую кассетную «Весну», чтобы не скучать на вахте. Всегда безотказная «Весна» – на лодке работать категорически отказалась! Приходиться доставать тестер и приступать к «вскрытию» магнитофона. Полтора часа проходят в поисках неисправности, но в конце концов все-таки дают положительный результат, и на пульте звучит негромкая музыка. В остальном вахта проходит спокойно. Мы в первый раз в этой автономке организовываем ночной чай и за чаемобсуждаем, что еще нужно сделать для повышения комфортности несения вахты. Во-первых, надо взять у нашего корабельного доктора и притащить на пульт одну из имеющихся у него кварцевых ламп. Загар, пусть не солнечный, полезен для кожи. Ответственным за выполнение назначается капитан-лейтенант Смирнов, то есть я. Я тут же это поручение и выполняю – каюта доктора в соседнем отсеке. Во-вторых, надо выбить у интенданта банку сухарей для пульта. В автономку берут сухари в больших, с полметра высотой, жестяных банках. Бывают черные – ржаные, и белые – пшеничные сухари. И те, и другие очень вкусные. И те, и другие – как семечки: начнешь есть, не оторвешься. В общем-то они считаются неприкосновенным запасом, но, по-моему, до конца автономки никогда не доживают. Такая уж у них судьба. Интендант – мичман и дружит с Сан Санычем. Ему, то бишь Сан Санычу, и придется поручить решение этого жизненно важного вопроса. Наши рассуждения прерывают доклады сначала из третьего, а потом и из четвертого отсеков: – ЗКПЧ в корму! ЗКПЧ – это заместитель командира по политической части, то есть наш незабвенный Вась-Вась. На подводной лодке, как я уже говорил, весь экипаж расписан на три смены и несет постоянную вахту на боевых постах и командных пунктах. Но есть на лодке шесть человек, которые по сменам не расписаны. Это командир, старпом, замполит, командир БЧ-5, врач и представитель Особого отдела. Ну, командир и старпом несут свою вахту. Один из них постоянно (или почти постоянно) находится в центральном посту. У командира БЧ-5 забот тоже хватает, – на нем «висит», как говорится, половина всей материальной части – именно столько находится в заведовании БЧ-5. С врачом все понятно – его дело следить за здоровьем личного состава и лечить заболевших (иногда, кстати, и операции приходится делать). Обязанностей представителя Особого отдела или попросту – особиста, никто, кроме него самого, не знает. Но во все автономки с нами обязательно ходит особист. У замполита тоже есть свои обязанности. Это – проведение политзанятий, партийных и комсомольских собраний, организация соцсоревнования между сменами, культмассовая работа и, естественно, поддержание морально-политического духа личного состава на должном уровне. В общем, без иронии говорю, работы у него хватает. Но выполняет он эту работу в то время, которое определяет для себя сам. Вот сейчас он решил проверить несение вахты в отсеках подводной лодки. В общем: «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои»! Мы осматриваемся на пульте перед приходом начальства. Я, на всякий случай, убираю в укромное место следы чаепития, выключаю и прячу магнитофон, ну, а в остальном, у нас и так все в порядке. Через минуту-полторы открывается люк и на пульте по- является замполит. Как всегда у него улыбка до ушей, и он радостно восклицает: – Привет реакторщикам! Под этим подразумевается, что он рад нас видеть, и, видимо, в ответ ожидается, что мы тоже должны обрадоваться. Мы радуемся: – Добрый день Василий Васильевич, – во-первых намекаем, что сейчас ночь, а во-вторых, для нашей смены это действительно день, ведь мы стоим на вахте, – вот такие противоречия. При этом на наших лицах написано неподдельное изумление, как будто мы его действительно не ждали. – Как дела на пульте? – дежурный вопрос, не требующий никакого ответа, но мы, конечно же, отвечаем: – Все в норме! – Как настроение? Васе очень хочется поговорить «за жисть». Бессмысленно передавать дальнейший разговор, потому что он продолжается общими фразами, не имеющими никакого значения, не несущими никакой осмысленной информации. Наконец Вась- Вась решает сменить тему: – Владимир Антонович, как вы думаете, когда нам лучше провести заседание партбюро по организации соцсоревнования между сменами? Я, кроме всего прочего, являюсь еще секретарем парторганизации подводной лодки. – Я думаю, стоит ли вообще его проводить? Я прекрасно понимаю, что партбюро проводить все равно придется, и задаю вопрос просто для того, чтобы раззадорить Васю. Он мгновенно проглатывает наживку. – Как это?!! Неужели вы не понимаете, что парторганизация должна организовать соцсоревнование и руководить им? Ох Вася, Вася, как же легко ты покупаешься на элементарные подначки! Женька, старательно отворачиваясь от замполита, беззвучно смеется. Виталик улыбается во весь рот. Я, с полной серьезностью, отвечаю на вопрос: – Василий Васильевич, ведь наш экипаж не впервые в автономке. Все три смены и без нас все прекрасно понимают. Подождите пару дней, всем станет скучно, и они сами начнут выдумывать себе развлечения. – Так по-вашему, соцсоревнование – это просто развлечение? – в пылу спора все больше заводится Вася. – Да нет, что вы, я понимаю, что соцсоревнование должно проводиться. Но неужели вы думаете, что если мы не проведем заседания партбюро, то соцсоревнования не будет? Вась-Вась начинает понимать, что его разыгрывают, но остановиться уже не может. – Владимир Антонович, вы проявляете политическую близорукость! Я удивляюсь, как коммунисты избрали вас секретарем парторганизации! Чтобы шутка не зашла слишком далеко, я даю отбой: – Ну, давайте проведем партбюро и обсудим этот вопрос. Я думаю, это можно сделать завтра. Я сменяюсь с вахты в шестнадцать, а на семнадцать можно назначить заседание партбюро. Надо отдать должное замполиту: увидев легкий выход из опасного разговора, он сразу же им пользуется: – Ну вот и хорошо! Время я запомнил. Остальных членов партбюро вы оповестите? – Да, конечно, – отвечаю я, и Вась-Вась считает за лучшее смыться с пульта. Мы некоторое время ждем доклада из энергетических отсеков: «ЗКПЧ в нос», – это значит, что замполит ушел в центральный пост, и у нас, в корме не осталось никакого начальства. Опять включается магнитофон, и вахта продолжается в прежнем спокойном режиме. Сменившись с вахты и позавтракав, мы идем спать. С четырех часов до двенадцати – время нашего отдыха. Но отдохнуть до конца не получается. В десять часов меня осторожно будит Сан Саныч. Причина – вышел из строя один из самых сложных и самых капризных измерительных приборов, которые контролируют параметры реактора, УЗУ – ультразвуковой уровнемер. Вообще-то, вся материальная часть, которую обслуживает наша группа разделена между нами троими почти что поровну. Мне досталось самое главное: система управления и защиты реактора – СУЗ, и, как добавок, система «Бронза», которая управляет перепадом давления между реакторными помещениями (выгородками – по нашему) и самим реакторным отсеком. Контрольно-измерительные приборы (КИП) – заведо- вание Игоря, но, по молодости, он еще не может справиться с таким сложным прибором, как УЗУ, и поэтому Сан Саныч будит меня, а не Игоря. Продираю глаза, встаю, просыпаюсь. Именно в такой последовательности. Сначала встаю, потом просыпаюсь. И иду в реакторный отсек, где расположен измерительный блок прибора УЗУ. Температура в отсеке около пятидесяти градусов. Об уровне радиации говорить как-то не принято. Но я знаю, что это не опасно. По крайней мере, если не сидеть там больше трех – четырех часов. Я и не собираюсь там столько сидеть. Для начала, пытаюсь проверить работу прибора на втором канале измерения. В связи со сложностью схемы этого прибора, у него предусмотрено два параллельных и абсолютно одинаковых канала прохождения измерительного сигнала. Совершенно неожиданно для меня прибор на втором канале работает безупречно! В принципе – это редкость. Этот очень важный и нужный для управленцев прибор чрезвычайно капризен, как я уже говорил, и выход его из строя – почти что запрограммированная ситуация. Сейчас, переключив его на второй канал, я могу спокойно разобраться, что происходит с первым, вышедшим из строя каналом. Сан Саныч по моей команде тащит в реакторный отсек осциллограф, необходимый для анализа работы УЗУ. Подключив осциллограф, я начинаю проверять сигналы в контрольных точках прибора и сравнивать их с теми, которые имеются в документации на прибор. Писать об этом гораздо легче, чем выполнять эту работу в действительности. Не хочу описывать все технические подробности этого процесса. Во всяком случае на возню с УЗУ у меня уходит три с лишним часа (ну вот, а я то надеялся, что будет меньше…). Обед я пропустил, но меня не забыли (наверняка, Женька с Виталиком!), и в полтретьего я иду в кают-компанию и в полном одиночестве наслаждаюсь своей порцией сухого вина и сытным и вкусным обедом. После этого заступаю на свою очередную вахту. Казалось бы, что после почти четырехчасовой нагрузки, я должен расслабиться и отдохнуть. Но у меня, к сожалению, инженерный склад ума. Не знаю уж, с рождения это, или по образованию? И этот склад ума наводит меня на вопрос: как сделать прибор, с помощью которого можно будет легко и быстро проверять блоки УЗУ и находить в них неисправности. Я беру свою черновую тетрадь, которая постоянно хранится на пульте, и начинаю набрасывать в ней примерную схему такого прибора. Заодно записываю вопросы, которые нужно решить, для того, чтобы такой прибор сделать. Вопросов набирается много, и я понимаю, что эта задача не решится ни сегодня, ни завтра. Но это тем более интересно! Люблю такие задачи, и их решение доставляет мне большое удовольствие! Вахта проходит спокойно, никаких неисправностей больше не возникает. В шестнадцать часов сменяемся с вахты, а в шестнадцать сорок пять начинаем форсирование противолодочного рубежа Нордкап – Медвежий. В мире – мир. Войны нет. Но невидимая война продолжается. И наши, и американские подводные лодки выходят в море не просто так, от нечего делать. Их ракетоносцы занимают боевые позиции в океане с нацеленными на нас ракетами, наши ракетоносцы не отстают! А торпедные (или многоцелевые) подводные лодки ищут в океане своих возможных противников и следят за ними, чтобы при получении приказа уничтожить врага. Это и есть основная задача нашего плавания. Естественно – американцам это не нравится. Они хотят обнаружить нас раньше, чем мы обнаружим их. Поэтому они разворачивают противолодочные рубежи на путях движения наших подводных лодок. Один из таких рубежей находится между мысом Нордкап (северное побережье Норвегии) и островом Медвежий в Норвежском море. Что такое противолодочный рубеж? Это линия на карте. Линия, на которой находятся десятки противолодочных кораблей, самолетов и вертолетов. Они постоянно отслеживают эту линию, контролируют все проходящие через нее корабли и подводные лодки (если, конечно, их находят!). На этой линии находятся постоянно действующие подводные гидроакустические датчики, фиксирующие малейшие шумы, которые могут издавать подводные лодки. Вот эту линию нам и предстоит пересечь. И, естественно, надо пройти ее так, чтобы нас никто не заметил. Что для этого надо делать? Надо не шуметь. Конечно, это упрощенное объяснение. Существуют свои правила, по которым выполняются такие операции. У нас – свои правила, у них – свои. Кто – кого! Не знаю точно, но скорее всего, когда мы эту линию пройдем, на той стороне нас проверят, подстрахуют другие наши подводные лодки. Они убедятся, что за нами нет «хвоста», нет слежки, и сообщат об этом в штаб ВМФ, в Москву. А оттуда эту информацию передадут нам, чтобы мы спокойно выполняли свои задачи, не беспокоясь о возможных преследователях. Да и сами мы не один раз проверим отсутствие слежения за собой. Это уже не игры – это боевая служба! Не знаю, насколько часто обнаруживают нас американцы, или вернее НАТОвцы, но мы их находим в течение каждой автономки три-четыре раза, и следим за ними от нескольких минут до нескольких часов. Надо честно признать, что у них, в этом смысле возможности гораздо больше наших. Во-первых, их лодки «шумят» меньше наших. Ну что поделать, – умеют они к любой проблеме подходить с более умной, научной, я бы сказал, позиции! Не хватает у нас денег, а может и привычки, для научного подхода к любой задаче, в том числе и к задаче уменьшения шумности подводных лодок. Во-вторых, их электроника на порядок лучше нашей, поэтому, их гидроакустические станции «слышат» гораздо дальше, чем наши. Но, тем не менее, и мы их ловим и следим за ними, как бы ни хвастались они своей неуязвимостью. Главная задача нашей автономки – это как раз поиск и слежение за американскими (английскими, французскими) атомными подводными лодками! А теперь подумайте и ска- жите: какова вероятность того, что в безбрежном океане мы найдем противника? Нулевая? Нет! Просто надо знать, где искать! И, я думаю, за эту автономку, мы сможем это доказать. В семнадцать, как и было договорено вчера, начинается заседание партбюро. Мы обговариваем условия соцсоревнования между тремя боевыми сменами. Вообще-то, эти условия давно всем известны. Но, неожиданно возникают вопросы, которые нужно решать по-новому. Тут опять приходится сделать небольшое лирическое отступление. Соцсоревнование между сменами – это не простой официоз, не просто заданная нам кем-то задача! Как бы вы не относились к этому слову – соцсоревнование – постарайтесь меня понять. Помните, я говорил, что в автономке волей-неволей появляется чувство однообразности всего происходящего, появляется скука, и, если не заниматься чем- то еще, кроме вахты и сна, будет очень тяжело переносить замкнутость пространства и одни и те же лица вокруг тебя. Вот в этой ситуации соцсоревнование – это как раз способ отвлечься от рутины дел, своеобразная азартная игра (да простят меня все замполиты!). Я совершенно ответственно сказал вчера замполиту, что не проведи мы партбюро, соцсоревнование начнется само по себе. Действительно, пройдет еще пара дней, люди отдохнут после суеты и беготни последних суток на берегу, и соревнование, как бы его не называли, начнется само. Тем более, что его правила давно всем известны. Соревнование ведется по очень разным направлениям и темам. Главные и основные из этих направлений – обеспечение безаварийного плавания, бдительное несение вахты, предупреждение аварий и неисправностей техники и оружия и, конечно, поиск подводных лодок вероятного противника и слежение за ними. Но кроме этого оценивается еще и многое другое. Общественная работа: выпуск радио- и стенных газет (в основном юмористического плана), боевых листков, различных информационных материалов о странах, мимо которых проходит наша лодка. Оценивается и рационализаторская работа, ее оценивает специальная комиссия под руководством командира БЧ-5 (в эту комиссию, кстати, вхожу и я). Ну, и конечно, же написание самых разных работ и материалов на политические темы. Обычно такие рефераты представляют из себя самый откровенный плагиат, а проще говоря, беззастенчиво «сдираются» с какого-нибудь общественно- политического издания (в самом лучшем случае – с двух разных таких изданий). Но Вась-Вась за такие, с позволения сказать, работы дает бешеное количество поощрительных баллов. Из-за этого сейчас на партбюро и поднимается шум. Весь состав партбюро доказывает Васе, что нельзя оценивать один списанный с журнала «Коммунист Вооруженных Сил» реферат так же, как три – четыре серьезных рацпредложения или своевременное устранение неисправностей техники. Вася, конечно, сопротивляется изо всех сил. Вопрос решает только вмешательство командира (он у нас тоже входит в состав партбюро). Командир тактично, но непреклонно встает на нашу сторону, и Васе приходится уступить. Обсудив еще несколько спорных и неясных вопросов и решив начать соцсоревнование со следующего понедельника, мы расходимся. Я стучусь в каюту механика, он пригласил меня зайти для какого-то разговора. Механик предлагает мне присесть, но разговор почему-то долго не начинает. Похоже, что тема раз- говора чем-то для него неприятна. – Владимир Антонович, – наконец говорит он, – доктор сказал, что вы взяли у него кварцевую лампу на пульт? Пытаюсь оценить ситуацию. Во-первых, доктор никогда бы такого не сказал: у нас с ним хорошие, даже можно сказать, дружеские отношения. Во-вторых, ему совсем необязательно говорить, что лампу взяли именно НА ПУЛЬТ. Он давал ее мне, но почему бы мне не взять ее просто в каюту, в которой живут все управленцы. Ну и в-третьих, наконец, мы берем ее на пульт каждую автономку, и механик это отлично знает сам. Вывод напрашивается сам собой, – кто-то поручил механику провести со мной этот разговор. «Поручать» механику имеют право только три человека: командир, старпом, замполит. Командир к нам – пультовикам всегда относился хорошо, и мы его тоже никогда не подводили. В конце концов, на службе всегда бывают случаи небольших, не очень серьезных нарушений, на которые при хороших отношениях между людьми, просто не принято обращать внимания. Значит – старпом или замполит. Старпом на пульте пока еще не был, да и вообще бывает редко. Пытаюсь вспомнить, где лежала лампа при вчерашнем посещении пульта Васей. Помню, что перед его приходом я успел убрать магнитофон и чайник, а вот лампу?.. Да, лампа лежала на диванчике, на котором я сидел. Правда не на виду, но Вася сидел напротив меня, на противоположном диванчике и, в общем-то, мог ее заметить. На этот дедуктивный анализ (по методу незабвенного Ш. Холмса) у меня уходит некоторое время, и я задерживаюсь с ответом, но Свешников меня не торопит. – Да, Анатолий Павлович, взяли, – наконец-то отвечаю я. – Ну ты же понимаешь, Володя, что загорать на пульте, во время несения вахты… Механик не заканчивает фразу, но то, что он перешел на «ты» – хороший признак. Да и стратегию защиты я уже выработал. – Анатолий Павлович, а кто говорит о загаре во время несения вахты? – удивленно и даже возмущенно спрашиваю я. Конечно, мое возмущение механика не обманет, но оно дает ему возможность так же отвечать Васе. – У нас загорают только сменившиеся с вахты управленцы. Или доктор видел, как мы загорали во время несения вахты? Намек на доктора – это уже небольшое ехидство с моей стороны. Даю понять, что догадываюсь об источнике информации. Свешников еле заметно растягивает губы в улыбке: – Значит я могу быть уверенным, что такого никто и не увидит? – Абсолютно! – это я обещаю уже с полной серьезностью. Еще с курсантских времен меня приучили: если собираешься что-то нарушить, не стоит говорить об этом своим начальникам, в каких бы хороших отношениях ты с ними не был. Делай все на свой страх и риск, не перекладывая ответственности на чужие плечи. На этом официальная часть разговора закончилась. Мы еще минут десять говорим о всяких пустяках, и я ухожу к себе. День пятый Ночная вахта проходит в «писательских» трудах. Во-первых пишу протокол вчерашнего заседания партбюро. Протоколы и планы работы парторганизации – мой тяжкий крест, самая нелюбимая моя работа. Но деваться некуда – если ее запустить, потом вообще увязнешь. Да и Вася бдительно следит за моей деятельностью. Решаю, раз уж начал заниматься писаниной, посвятить ей всю вахту. Как командир группы автоматики я должен спланировать работу группы. О Боже, сколько тонн бумаги мы изводим на разного рода планы и отчеты! Пишу планы занятий по специальности на месяц, конспекты занятий по специальности, план ППО и ППР (очередная аббревиатура означает планово-предупредительные осмотры и такие же ремонты), а проще говоря – плановое техническое обслуживание материальной части. Признаюсь честно: большинство из этих планов существует только на бумаге. В Ленинграде, на заводе, где строилась наша лодка, заводские специалисты, у которых я многому научился, приучили меня и к правилу: пока техника работает, нечего в нее лазить. Зато вторую свою вахту за эти сутки полностью посвящаю вчерашней идее – сделать прибор для проверки блоков уровнемеров. Пока, правда, ограничиваюсь только теорией. Поднимаю подшивки журнала «Радио» за несколько лет (их я тоже вожу с собой в автономку) и ищу в них ответы на записанные вчера в черновой тетради вопросы. Надо найти несколько нестандартных схем, которые могут пригодиться для такого прибора. Что-то нахожу, чего-то нет, и это значит, что какие-то схемы придется придумывать самому. Но общие контуры прибора уже начинают вырисовываться. К концу вахты мы заканчиваем форсировать противолодочный рубеж Нордкап – Медвежий. Догадываемся об этом по команде из центрального поста: – Турбине 140 оборотов вперед! До сих пор мы еле ползли, чтобы как можно меньше шуметь. Увеличение хода говорит о том, что самое опасное место уже пройдено. Только успеваем смениться и попить чай, как опять ревет ревун боевой тревоги. Возвращаемся на пульт. Причина тревоги – всплытие, или вернее подвсплытие лодки на перископную глубину. Вообще говоря, для лодки самый опасный маневр это всплытие. Да-да, не погружение, как казалось бы, а именно всплытие. Дело в том, что лодка плавает под водой вслепую. У нас нет никаких иллюминаторов, никаких приборов, помогающих видеть, куда идет лодка под водой. Да и невозможно это увидеть в темноте, царящей на глубине в сто – двести метров. Радиолокационная станция под водой не работает: вода не пропускает радиоволны. Под водой лодка плавает «на слух». Сидит в одной из рубок центрального поста гидроакустик, перед ним круглый голубой экран, на котором по кругу бегает электронный луч. На голове у акустика надеты наушники, а в наушниках слышны многочисленные шумы моря (я их и сам когда-то слушал из любопытства). Вот из этих шумов он должен отобрать те, которые могут представлять для лодки опасность. Кстати, в акустики набирают только людей с музыкальным слухом. И если он такую опасность услышит, почует – сразу докладывает в центральный пост: – Центральный – акустик. Цель справа тридцать, дистанция ... кабельтовых! Для него (да и для всех нас), все шумы, которые он услышит, прежде всего – цель! Это уже потом центральный пост, с его же – акустика – помощью, будет разбираться что это: подводная лодка, надводный корабль, рыболовный сейнер или просто стая дельфинов. А поначалу – цель! А теперь представьте – лодка всплывает, ничего не видя, с «завязанными глазами». А на поверхности над нами болтается какой-нибудь кораблик. Лежит он в дрейфе, двигатели выключены, механизмы не работают, и, значит мы его не слышим. Как только мы всплывем на глубину, на которой перископ вынырнет над поверхностью воды, командир сразу же осмотрит горизонт и обнаружит его. А пока перископ еще не вылез наверх? Как ни странно, но в огромных просторах океана вероятность столкновения в такой ситуации вовсе не равна нулю. К сожалению, такие случаи не единичны. Вот поэтому мы всплываем по боевой тревоге. Правда, это только первое наше всплытие в этой автономке. Дальше, если командир уверен в личном составе ГКП – главного командного пункта лодки, возможно он и не будет поднимать по тревоге весь экипаж. Но это уже – его дело. А сейчас – все на своих боевых постах. Всплываем мы не спеша, сначала на глубину пятьдесят метров и на некоторое время задерживаемся на ней (слушай, акустик, слушай, родной!), потом поднимаемся еще повыше и вот тут нас начинает покачивать. Я смотрю на глубиномер – глубина тридцать метров, ничего себе штормит наверху! В подводном положении да еще на большой глубине лодку не качает – нет там волн. А вот возле поверхности может и потрепать. И чем сильнее шторм, тем на большей глубине будет чувствоваться качка. Качка на тридцати метрах – это круто. Но всплывать надо, никуда не денешься. Наконец лодка подвсплыла на нужную глубину, над поверхностью воды высунулся перископ и несколько антенн разного назначения. С одной из них сейчас сорвался и ушел к далекой радиостанции на берегу короткий – в долю секунды – импульс радиосигнала. Командир доложил в нем о форсировании противолодочного рубежа и продолжении выполнения боевой задачи. Но погружаться рано, надо еще получить ответ, и нас продолжает болтать негостеприимная волна Норвежского моря. В принципе, меня не укачивает. Был правда, один случай. Еще курсантом на летней практике я попал на эсминец, который ходил с дружеским визитом в Болгарию. И по пути мы попали на очень «медленную», пологую волну – зыбь. И качала нас эта зыбь часов шесть. Вот тогда я почувствовал, скажем так, дискомфорт. Меня не укачало, ничего страшного не случилось, но на ужин мне, почему-то, идти не захотелось. На подводных лодках, как я уже сказал, в смысле качки вообще комфортные условия. Но сегодня мы, кажется, попали в хорошую переделку. Хорошо, что всему когда-нибудь приходит конец. Звучит команда: – Погружаться на глубину сто метров, турбине девяносто оборотов вперед! Ну насчет глубины – это для боцмана, который управляет сейчас рулями (говорят – «сидит на рулях»). А про турбину – это для нас, и Женька левой рукой тянется к рукоятке управления оборотами турбины. Турбина набирает нужные обороты, и мы докладываем в центральный: – Работает турбина девяносто оборотов вперед. Вообще все команды и ответные доклады на лодке краткие, четкие и однообразные. Раздумывать над докладом и рассусоливать его некогда. И команда и доклад должны быть понятны и не допускать двойного толкования. Вот поэтому на лодке не говорят, например, «турбине пятьдесят оборотов», а говорят «полста оборотов». Думаете просто флотский жаргон, – ничего подобного! В шуме отсеков слова «пятьдесят» и «шестьдесят» легко перепутать. А вот «полста» – ни с чем не спутаешь. Кстати, флотские сокращения и аббревиатуры, о которых я уже столько говорил, тоже дань четкости и краткости доклада. Согласитесь, что фраза «Командир БЧ-5 приглашается в центральный» гораздо короче, чем «Командир электромеханической боевой части приглашается в центральный пост подводной лодки». А фразу: «Турбине сто оборотов вперед» гораздо легче сказать (и понять тоже, кстати), чем такую, к примеру, фразу: «Пульт, увеличьте, пожалуйста, скорость вращения главной турбины до ста оборотов в переднюю сторону движения подводной лодки». Скажете, утрирую? Да нет! Ведь если бы на каждой лодке такие команды давались по-разному, то и понимались бы они разными людьми по-разному. Вот поэтому и существует на флоте кроме разных уставов и наставлений еще и Приложение к Корабельному уставу ВМФ – «Сборник командных слов». В нем приведена четкая, ясная и короткая формулировка подаваемых на корабле команд и ответных докладов. Ну ладно, это опять очередное лирическое отступление. Лодка уходит на глубину, и в отсеках раздается сигнал от боя боевой тревоги. Дождавшись смены, мы уходим с пульта. В каюте ложусь на койку и решаю, наконец-то, начать читать книгу. В эту автономку я взял несколько книг и среди них «Моонзунд» В. Пикуля. Великолепный, все-таки писатель! А «Моонзунд» – вообще любимая моя книга. Открываю первую страницу и начинаю читать: «И поныне, читатель, корабли редко заходят в Моонзунд; ищущим простора и глубины, им нечего делать на этих сумрачных плесах, которые сжаты дюнами осыпающихся в море призрачных островов…». Время до конца дня пролетает незаметно. День шестой Шестые сутки начинаются с приятного события. Сегодня день рождения у Саши Рожко. Он, как раз сменяется с вахты, и мы все его поздравляем! В ответ он достает откуда-то из загашника бутылку коньяка. Товарищи начальники, не читайте, пожалуйста, эти строки! Ну, пропустите их, что ли… По старой, давно заведенной на экипаже традиции, уходя в автономку все офицеры пульта берут с собой по две бутылки коньяка. Думаю, все остальные офицеры делают примерно то же самое, не мы же первые и единственные, все это придумали. Пить в автономке строжайшим образом запрещено (кроме, разумеется, положенного нам сухого вина). Именно поэтому, если мы это и делаем, то никак не афишируем своих действий. Между прочим, особый отдел, представитель которого идет с нами в автономку, имеет на каждой лодке своих осведомителей. Но то ли нам везло, и у нас на пульте никогда таких ребят не было, то ли особый отдел не считал нужным обращать внимание на такие мелочи, но никаких неприятностей по этому поводу у нас никогда не возникало. Кстати, старший помощник а потом и командир первой советской атомной подводной лодки «К-3» Лев Михайлович Жильцов, впоследствии контр-адмирал и Герой Советского Союза, человек на флоте очень уважаемый, в своей книге «Атомная подводная эпопея» тоже вспоминает об этой проблеме: «В плавании положено по сто грамм сухого вина в день на человека. Для крепкого мужчины – не много, тем более, что спиртное считается хорошим средством против радиации. Поэтому кают-компания выделяет ответственного, который прикупает к этой норме „Алиготе”, а на воскресенье хотя бы по бутылке водки на четверых». Действительно, не мы первые! Итак, офицеры пульта всегда брали в автономку по две бутылки коньяка. На что мы их «переводим»? Ну, во-первых, на три месяца автономки всегда перепадет какой-нибудь праздник: день ВМФ, день Победы, Новый год или еще что- нибудь. Я имею в виду именно такие, серьезные и большие праздники (день Парижской Коммуны, как у Райкина, мы никогда не отмечали). Во-вторых, у кого-то обязательно будет день рождения. Вот для таких случаев и берется этот коньяк. Причем, обязательным считается «выставляться» только по поводу собственного дня рождения. Все остальные события могут отмечаться как всем личным составом пульта вместе, так и по сменам. Никогда мы не подсчитываем кто «выставился» больше, кто меньше и по какому поводу. Вот сегодня – виновник Саша Рожко. Пока идет смена вахты, он разливает коньяк: своей смене побольше – они уже идут отдыхать, нам поменьше – у нас впереди четыре часа вахты. Остатки в бутылке остаются тоже нам – мы еще по чуть-чуть выпьем перед своей сменой с вахты и от Сашиного имени угостим вторую смену. Вот такой сложный ритуал! Днем, перед обедом, а скорее перед чаем, Сашу вызовут в центральный пост, и там – уже официально – его поздравит с днем рождения командир. И вручат ему традиционный флотский пирог, испеченный нашими коками, и с этим пирогом он придет в кают-компанию и по давней традиции угостит всех присутствующих. Но это будет днем, а сейчас мы отмечаем его день рождения между собой, на пульте. Только ребята уходят, а я собираюсь сесть за продолжение работы над уровнемером, как раздается звонок сигнализации, и на пульте управления турбиной загорается сигнальная лампочка с надписью «Авт. ПК». Это означает, что вышла из строя автоматика управления питательным клапаном. Сам клапан находится в турбинном отсеке, а автоматика управления им – на пульте. Не буду здесь объяснять, что это за клапан. Главное – автоматику надо ремонтировать. Женька и Виталик вопросительно смотрят на меня, а я так же вопросительно смотрю на лампочку. Как и следовало ожидать, лампочка на мой вопросительный взгляд никак не реагирует. Я отключаю звуковой сигнал – звонок, чтобы не мешал думать и опять лезу под диванчик за схемами. По- сле пятиминутного изучения схем я знаю ровно столько же, сколько знал и до этого. Ясно, что нужно лезть внутрь пульта управления турбиной, но мне страшно не хочется этого делать (из-за этого, честно говоря, я и рассматривал пять минут схемы). Уж больно неудобно этот пульт установлен. Открыть его и залезть внутрь можно только встав перед ним на колени, да еще и согнувшись при этом в три погибели. У меня появляется огромное искушение вызвать на пульт только что сменившегося Сан Саныча, – в конце концов, система управления турбиной это его заведование. К счастью, моя совесть все же просыпается, и я лезу под пульт сам. На возню с крышкой пульта уходит минут пять. Виталик самоотверженно помогает мне ее снимать. Под крышкой стандартные секции блоков управления клапанами. На питательный клапан приходится две таких секции, которые расположены одна над другой. Ненадолго я задумываюсь, с какой из них начать. Нижнюю снимать чуть легче, но врожденная привычка действовать по порядку побеждает, и я начинаю с верхней. Неудобство этих секций заключается в том, что соединительные провода к ним подведены спереди, и прежде чем снять секцию, приходится все эти провода отсоединить. Как назло, к секциям их подведено штук по двадцать. Для того, чтобы отсоединить каждый из них, надо открутить две маленьких гаечки, которыми провод прикручен к клемме. При этом гайку желательно не уронить, так как по извечному «закону падающего бутерброда», она обязательно закатится в ка- кую- нибудь щель, и ее прийдется потом долго и упорно оттуда доставать. Короче, можете сами прикинуть, сколько времени у меня уходит на то, чтобы снять секцию. Я осторожно ее вытаскиваю наружу, внимательно осматриваю, и... и тут меня постигает самый страшный удар: секция абсолютно цела. Приходится проделывать все те же упражнения со второй секцией. Слава Богу, у меня хватает ума, пока не ставить на место первую. После еще получаса возни (стоя на коленях и согнувшись) я так же осторожно достаю и вторую секцию. Самое противное, что я уже догадываюсь, что сейчас увижу. И вот секция вынута из блока, и я обзываю себя последними словами, мысленно, правда. Догадался я правильно, жаль, что несколько поздновато! В этой секции расположены два танталовых электролитических конденсатора. Сейчас на них обоих видны темные потеки вытекшего электролита. О ненадежности этих конденсаторов знает даже начинающий киповец! О чем же я думал раньше??? До нужного предела обругав себя, опять таки – мысленно, я включаю паяльник и достаю большую коробку с запасными частями. На замену конденсаторов уходит минут пять. А вот на установку обеих секций обратно – минут сорок! Подаю электропитание на систему – проклятая лампочка не загорается, звонок не звенит. Все в порядке! Складываю на место инструменты, сажусь на диванчик и достаю заветную черновую тетрадь. Кроме всего прочего, я веду в ней перечень неисправностей, которые возникали в системах автоматики за все автономки. В очередной свободной строке записываю дату, внешние признаки неисправности, ее причину и способ устранения. Осталась последняя графа – «Примечания» и я жирно пишу в ней «Дурак! Начинай искать неисправность сначала в самом вероятном месте!» После всего этого работать над уровнемером уже не хочется, да и до смены остался всего час. Поэтому я заполняю свой вахтенный журнал, а остаток смены сижу на диванчике и тупо смотрю на приборы пульта. После завтрака в четыре утра предлагают посмотреть «командирский фильм». Кратко объясню, что это такое. Обычно кинофильмы показывают вечером, после ужина в первом или шестом отсеках. Но в одной из автономок, сидя ночью за завтраком, мы разговорились, просто так – о том, о сем. Завтракал с нами и командир. Когда разговор уже почти иссяк, а расходиться спать еще не хотелось, командир сказал: – Хорошо бы фильм сейчас какой-нибудь хороший посмотреть, да не будить же киномеханика из-за этого. Дело в том, что на каждом экипаже есть двое – трое специально обученных матросов – киномехаников. Конечно их штатные специальности другие: трюмный, электрик, турбинист. Киномеханиками они становятся, так сказать, по совместительству. Вот они и показывают кинофильмы, и на базе, и в автономке. Но будить киномеханика ночью, только из-за того, что офицерам в кают-компании вдруг захотелось посмотреть кинофильм, конечно же, никто не станет. И тут я вспомнил, что давным-давно, учась еще в школе, я занимался в кружке киномехаников, а окончив его, не только получил соответствующее свидетельство, но и сам проводил занятия в кружке со следующими, так сказать, поколениями. Я, конечно, тут же этим похвастался, чем вызвал замешательство у Васи – поверить мне на слово или не рисковать. Как всегда, выручил командир: – Ну что, Василий Васильевич, пожалуй, посылать Владимира Антоновича домой за официальным свидетельством – далековато будет, боюсь, не доплывет. Может, доверим ему киноустановку. В конце концов, если поломает – сам же и чинить будет! Сказано это было шутливым тоном, но давно известно, что начальники шутят неспроста. И Вася решился. С тех пор и появилась у нас на лодке традиция ночных «командирских» фильмов, а я стал на них штатным киномехаником. Итак, мы быстро выбираем фильм для просмотра, ребята помогают принести киноаппаратуру, вешают в торце кают-компании белый экран. Я собираю аппаратуру, заряжаю ленту. И – поехали! Смотрим пару киножурналов и кинофильм «Баламут». Не шедевр, но смотреть можно. После кинофильма расходимся спать. Но перед этим командир сообщает, что примерно в это самое время мы пересекаем широту Западной Лицы. Западная Лица – это наш родной гарнизон, в котором мы все служим. Пересечение его географической широты означает, что с настоящего момента мы начали смещаться на юг относительно своего места службы. Кто-то шутит: – Пошли на юга, считай на курорт. Расходимся по каютам. Спать осталось недолго, четыре – пять часов, но усталость первых дней автономки уже прошла, мы уже выспались и относимся к укороченному сну совершенно спокойно. После сна и обеда – опять вахта. Я, как всегда, занялся разработкой схемы проверочного прибора для УЗУ. Женя с Виталиком увлеченно о чем-то спорят. Я не прислушиваюсь к их разговору. Вахта проходит спокойно и без приключений. К концу вахты мы вспоминаем, что сегодня особенный день – суббота. Суббота в Вооруженных Силах СССР всегда была банным днем. А как говорилось в одном фильме: «Баня для солдата – первое дело!». И хоть мы и не солдаты, а моряки, но и для нас банный день это праздник. Тут опять лирическое (или не совсем лирическое) отступление. На атомных подводных лодках, в отличие от дизельных, нет особых проблем с пресной водой. Мы ее получаем из морской обыкновенным выпариванием. Это когда морскую воду нагревают до температуры кипения, а когда она испаряется, пар охлаждают и снова переводят в жидкое состояние. Вся соль морской воды остается при этом в осадке (в рассоле – так у нас это называют), а получившаяся от выпаривания вода будет уже пресной. На словах все очень просто. Но на самом деле, как это почти всегда бывает в жизни, все гораздо сложнее. Во-первых, эта процедура требует очень больших затрат электроэнергии, слава Богу, в этом у нас недостатка нет. Во-вторых, сама технология этого процесса достаточно сложна, и наши мичмана и матросы, которые обслуживают испарительные установки, учатся этому очень долго, и не у каждого это получается. Сам этот процесс на флотском жаргоне называется «варить воду». Пресная дистиллированная вода – дистиллят, – нужна не только для мытья рук и приготовления пищи. Она еще необходима и для работы ГЭУ, и большая ее часть идет именно туда. Поэтому, в банный день (представляете, сколько воды нужно для того, чтобы помыть в бане сто человек!) все «испарильщики» работают не отрываясь, целые сутки, а то и двое. Есть и еще одна проблема. Грязная, отработанная вода на лодке сливается в специальные герметичные цистерны – «грязнухи». Эти цистерны не бездонны, и воду из них надо время от времени откачивать за борт лодки. На поверхности моря это сделать нетрудно, – с этим справится любой насос, похожий на тот, которым поливают огороды на дачах. Но, как только лодка погружается на глубину, давление воды за бортом быстро увеличивается, на каждые десять метров глубины – давление повышается на одну атмосферу. И здесь уже слабенькие насосы не справляются. Здесь применяют другие насосы – помпы. У них маленькая производительность, то есть мало воды за минуту они перекачивают, но зато они умеют вытолкнуть эту воду за борт на любой глубине погружения лодки. Но есть у них и еще одна, совершенно неприемлемая для нас особенность, – слишком сильно они шумят! А нам, как вы помните, шуметь противопоказано. И вот поэтому, банный день – это зубная боль для любого командира подводной лодки. Но, никуда не денешься, – мыться надо. Вообще-то банный день или, по бюрократической (пусть даже военно-бюрократической) терминологии, – день «ПОМЫВКИ» личного состава, называют у нас иногда днем «ПОМОЙКИ» личного состава. Смеемся – сами над собой. Только это и успокаивает. С шестнадцати часов до двадцати моется третья смена – ей скоро заступать на вахту. После них до двадцати четырех часов – наше время. Потом – время сменившейся с вахты второй смены. Это вовсе не значит, что каждая смена может мыться четыре часа подряд. А вообще, скажите, пожалуйста, сколько времени вам надо, чтобы помыться под душем один раз в неделю? За час справитесь? А за полчаса? За пятнадцать минут? Подводнику на мытье дается пять минут. Да, пять минут один раз в неделю! Это, правда, еще не значит, что мы действительно моемся за пять минут. Каждый «отрывает» себе еще от трех до пяти минут дополнительно. Но не больше! Иначе кому-то времени не хватит. А когда-то я прочитал великолепную и абсолютно точную фразу: «В армии каждому положено ровно столько, чтобы хватило на всех поровну»! На лодке две душевых кабины в жилых отсеках, одна в первом, одна в шестом. Каждая на двух человек. Мы идем мыться вдвоем с Женькой. Моемся в свое удовольствие, пока следующая пара не начинает стучать в дверь. Кстати, раньше времени стучать не будут, – народ все понимает! Пока мы вытираемся в тесной раздевалке, следующая смена уже раздевается здесь же и лезет в душевые, времени терять нельзя! Вот такая «помойка» личного состава. Впрочем, мы не жалуемся, такова наша жизнь, и мы к ней уже давно привыкли. После душа, расслабившись, смотрим еще один кинофильм – «Остров сокровищ». Детский фильм, но ничего, все равно хорошо смотрится. И после этого, умиротворенные, расходимся спать. День седьмой Воскресенье. Обычно в этот день я не работаю – валяю дурака. Вот и сегодня всю вахту мы с ребятами говорим и спорим на самые разные темы, настолько несерьезные, что расскажи вам – вы будете смеяться, а мне, скорее всего, бу- дет просто неудобно. Ну как же, солидный, вроде бы человек, тридцать три года, а мысли – смешные. Да нет, дело не в смешных мыслях, просто, просидев на вахте в общей сложности месяц, можно, или вернее нужно, найти темы для разговоров, которые будут интересны для всех. И если вы таких тем не найдете, то уже через пару недель вы станете сначала неприятны друг другу, потом начнете друг друга утомлять, а дальше – станете просто ненавистны один одному. Это неизбежный процесс, и вы в него автоматически втянетесь. Это космонавтов у нас в стране подбирают сейчас по психологической совместимости. Нас – не подбирают. И мы сами должны решать эти проблемы. И хорошо, если люди, стоящие в одной смене и сидящие в одном замкнутом помещении, смогут, пусть даже на уровне подсознания, найти общую платформу для общения, общие темы для разговоров. Нам повезло! У нас такие темы есть. И если они не очень общие, у нас достает ума (чисто по наитию) поддерживать общий разговор и не ссориться по мелочам. У Женьки – мечта, после окончания службы и выхода в отставку, завести себе яхту и уйти в далекий поход, в одиночку, вокруг земного шара. Молодец, вот только, хватит ли у него денег на пенсии для осуществления таких проектов. Этот вопрос мы не обсуждаем. Женьку дураком никак не назовешь. Он прекрасно видит призрачность своего проекта, но сейчас ему приятно говорить об этом, и мы его с удовольствием поддерживаем. У меня все мечты связаны с электроникой, и я разворачиваю свои идеи об участии в различных электронных проектах. Ребята меня тоже не останавливают, а верят ли они в осуществление этих проектов? Тогда мне казалось, что верят, сейчас – не знаю. Виталик – проще. Он говорит о том, что уйдя на пенсию, просто заведет себе дачный участок, на котором будет разводить овощи и фрукты, воспитывать детей, счастливо жить с женой, и не замахиваться на нереальные проекты. Скорее всего – он самый реалистичный из нас. Дай Бог ему успеха. На самом деле, мы с Женькой сейчас просто мечтаем, как Обломов, и сами хорошо это осознаем. Мы – играем в наивные игры, которые тоже нужны в автономке, а Виталик говорит всерьез, и мне очень хочется надеяться на то, что у него все получится. В три часа пятьдесят пять минут наша лодка пересекает с востока на запад нулевой (Гринвичский) меридиан и переходит в западное полушарие. После вахты опять смотрим «командирский» фильм. На этот раз – «Ралли». Под фильм жуем ржаные сухари и обмениваемся впечатлениями. И о сухарях, и о фильме. На следующей нашей вахте в пятнадцать тридцать пересекаем условную линию Тронхейм – Брустер. Тронхейм – это порт в Норвегии, Брустер – мыс в Гренландии. Переход этой линии означает две вещи: во-первых, мы перешли из Норвежского моря в Атлантический океан, во-вторых, наша зарплата начала в очень небольшом процентном отношении исчисляться в бонах. Вы не знаете, что такое боны? Это просто наш прошлый аналог американских долларов. Была такая денежная единица, равная по курсу доллару. Имея боны на руках, можно было войти в фирменный магазин «Березка» и купить там наши же товары, продававшиеся, почему-то, по очень заниженным ценам. Можно было там купить и западные товары, которые продавались по не очень, но все же, ценам завышенным. Честно скажу, было мне стыдно, когда я заходил в эти магазины. Тем более было стыдно из-за того, что бонов, этих самых, мы получали – мизер. Надводники, заходившие во время плавания в иностранные порты, получали гораздо больше бонов, ведь нужно было как-то уговорить их не получать иностранную валюту на руки, а ждать до возвращения домой и получать там боны, которые они отоварят в советских магазинах «Березка», оставив при этом валюту в своей стране. Еще больше получали моряки гражданских пассажирских и грузовых судов. Мы в иностранные порты не за- ходили, хотя и были от них в нескольких милях. Поэтому и бонов нам платили меньше. Но, тем не менее, я был рад, тому, что могу, вернувшись домой, зайти в отпуске вместе с женой в магазин «Березка» и купить там какие-нибудь рубашки или штанишки для детей, небольшой сувенир для жены, ну а для меня и на банку шведского пива денег не оставалось. А я, все-таки, был рад! Наивно? Наверно наивно. Но так мы тогда жили, или я лично так жил, не знаю – не буду уточнять. Уже после нашей вахты снова выход на радиосвязь с землей, опять по боевой тревоге. И вот тут-то мы нарываемся на неприятность. Командир только успел глянуть в перископ и осмотреть горизонт, как тут же дает команду погружаться на глубину, увеличить скорость и резко изменить курс. Наверху прямо за нашей кормой появляется самолет «Орион». «Орион» – это противолодочный самолет, состоящий на вооружении стран НАТО. Эти самолеты постоянно патрулируют воздушное пространство на возможных путях прохода наших подводных лодок. Конечно, то, что мы всплыли на перископную глубину точно по его курсу – это случайность. Но случайность для нас крайне неприятная. Мы обнаружили себя и этим нарушили важнейший закон подводников – обеспечивать скрытность плавания подводной лодки. Нагорит командиру за это по возвращении в базу! «Орион» сбрасывает на то место, где мы только что погрузились гидроакустический буй. Ну что такое буй, я думаю, понятно без объяснений – все знают призыв «Не заплывать за буйки». Гидроакустический буй имеет ко всему прочему еще антенну и очень чувствительный микрофон, который опускается в воду на определенную глубину. Микрофон улавливает шумы подводной лодки, а антенна передает их на самолет. Один такой буй, конечно, не позволит следить за лодкой дол- го (не зря мы сменили курс и увеличили ход). Но при необходимости самолет может сбросить и несколько буев. А самое главное, что в боевой обстановке он мог сразу сбросить на нас не буй, а что-нибудь похуже, ведь мы были почти под ним. Мы уходим от самолета – всплывать на связь прийдется в другое время. День восьмой Ну вот и закончилась первая неделя автономки! Не ахти какое событие, но такие промежуточные, вроде бы, даты в автономке всегда замечаются. Мы никогда не считаем, сколько дней осталось до конца похода. Во-первых, не знаем точно, когда он закончится – этот поход, а во-вторых, такие подсче- ты только бередят душу и создают дополнительные трудности. Но маленькие промежуточные даты, все-таки, каждый для себя, отмечает. Ночную вахту опять посвящаю УЗУ. Но теперь я решил изменить тактику. До воплощения моего прибора, так сказать, «в железо» пройдет много времени, это я уже понял, – слишком сложным по конструкции он получается. А вот подать рацпредложение на эту тему (и заработать очки в соцсоревновании, которое, кстати, как раз сегодня и начинается) – уже можно, так как общая идея прибора мне уже ясна. И я сажусь за оформление рацпредложения. На это уходит почти вся вахта. Надо доступно описать идею прибора, а это несколько страниц текста, который еще надо обдумать, начертить несколько схем, пока что общих, без подробностей. В три тридцать ночи начинаем форсирование еще одного противолодочного рубежа. Он протянулся от Исландии, через Фарерские острова до Шетландских островов и условно называется Фареро – Исландским. На его форсирование уйдет около суток. Здесь уже на связь не всплывешь! В четыре утра за завтраком отдаю механику оформленное рацпредложение. Он только удивленно качает головой, – соцсоревнование только началось, а вот уже и первая птичка прилетела. В связи с форсированием рубежа фильм не смотрим, все-таки это «командирский» фильм, а командир занят в центральном посту. Идем спать. Вторая вахта проходит спокойно и тихо. Правда, перед ней во время обеда я получаю два известия. Как говорят в таких случаях: одно хорошее, одно плохое. Хорошее состоит в том, что механик дает за мое рацпредложение аж двадцать баллов. Для «бумажного» рацпредложения, то есть не внедренного в жизнь, это очень даже неплохо!Плохую новость приносит, как обычно, Вась-Вась. Ему не терпится начать партийную работу, и он предлагает начать ее не позднее послезавтрашнего дня – провести партсобрание о задачах личного состава на боевой службе и т.д. и т.п. Спорить с ним трудно – все-таки, действительно, прошла уже неделя автономки, а мы до сих пор не «озадаченные»! И я соглашаюсь. Но это сразу накладывает на меня две обязанности: вывесить сегодня – завтра объявление о партсобрании и подготовить проект решения. Опять «бумажная» работа! В знак протеста против такой работы я за вахту не делаю ни первого, ни второго. После чая опять политическое мероприятие – политзанятия для первой смены. Для двух других боевых смен политзанятия уже прошли. Ну, понедельник всегда в Вооруженных Силах был днем политзанятий, так что тут удивляться не приходится. Тем более, что в автономке политзанятия проходят куда спокойнее, чем на берегу. Сегодня, например, замполит просто ставит документальный фильм о Ленине. Смотрим и расходимся. Вечером Вась-Вась, обходя по привычке лодку, заходит ко мне в каюту «поговорить». Я уже лежу в койке. Разговор начинается с ничего не значащих вопросов: а что это я читаю, не дам ли потом почитать ему, ну и прочих. Но я-то хорошо знаю, зачем он пришел и жду главного вопроса. Вася меня не подводит: – Владимир Антонович, как у нас дела с объявлением о партсобрании и решением? Я мысленно улыбаюсь этому «у нас», но отвечаю вполне серьезно: – Завтра с утра сделаю, Василий Васильевич. И, выполнивший свою задачу Вася, желает мне спокойной ночи и удаляется. День девятый Все дни в автономке проходят вроде бы одинаково, и в то же время по-разному. Одни бывают напряженными, насыщенными какими-то событиями, другие, как вчерашний – спокойными и тихими. День прошел, и написать нечего! Сегодня начал подбирать радиодетали для своего прибора. Поскольку я подбирал схемы для него из разных журналов (а что-то, конечно, и сам придумывал), то все это надо будет сначала изготовить по отдельности, проверить, настроить, а потом уже собирать все вместе и подгонять одно к другому. Вот сегодня я и подбираю радиодетали для первых двух блоков. Потом беру специальную макетную плату и начинаю собирать на ней первый блок. При этом, конечно, на пульте идут какие-то разговоры и обсуждения прошедших и будущих дел. Сегодня отмечаем, что после первого дня соревнования наша смена вырвалась вперед. Произошло это именно благодаря моему рацпредложению: никто еще не раскачался и не начал борьбу. Потом я беру чайник и иду в отсек за пресной водой: сегод- ня моя очередь заваривать чай. Через полчаса мы пьем чай с ржаными сухарями, – Сан Саныч со своей задачей, по добыче сухарей, справился. К концу ночной вахты мы заканчиваем форсирование Фареро – Исландского рубежа, а я успеваю спаять схему первого блока и тихо радуюсь тому, что не приходил замполит, он бы мне устроил «блоки» вместо решения партсобрания. Ну никак у меня душа не лежит к бумагам! Зато, заступив на дневную вахту, я сразу же сажусь за выполнение своих «партийно-секретарских» обязанностей. Объявление рождается через десять минут: особого напряжения ума оно не требует, да и красота особенная для него не обязательна. Зато на проекте решения я резко торможусь. Конечно, написать общие слова о бдительном несении вахты и исключении аварийности не так трудно, но все это получается настолько казенно, что я выбрасываю листок за листком, и, в который раз, начинаю все с начала. После пары часов мучений и пары десятков уничтоженных мною сухарей я, наконец, рожаю что-то не такое уродливое, как раньше и счастливо откидываюсь на диванчике. Женька издевается надо мной, а Виталик смотрит участливо. Проект решения я кладу в карман куртки, объявление оставляю на диванчике – в карман оно не поместится. Начинать настраивать собранный вчера блок нет смысла – времени мало осталось, дольше будешь раскладывать все необходимое, а потом собирать и укладывать по своим местам. Сменяемся с вахты и идем пить чай. Виталик идет следом за мной и несет свернутое в трубочку объявление. На средней палубе центрального поста, – именно там развешивается обычно вся наглядная агитация, – ходит туда-сюда замполит. По его походке нетрудно понять, что сейчас, как у Горького, грянет буря! Васю, как всегда, подводит его неукротимый комсомольский азарт. Он сходу набрасывается на меня с криком: – Владимир Антонович, что это такое? Вы что, саботируете выполнение своих обязанностей?? Где объявление о собрании, где проект решения??? Виталик сзади тихонько толкает меня в спину объявлением. Я жестом фокусника (ну не специально, конечно же, просто так получилось!) достаю из-за спины рулончик бумаги и протягиваю его заму: – Вот!!! – совершенно непроизвольно я говорю это таким тоном, как будто только что на глазах у изумленных сослуживцев совершил подвиг. Другой рукой отдаю ему свернутый проект решения. Надо отдать должное Васе – он отходчив. К тому же, он понимает, что с начала разговора взял неверный тон. Он берет обе бумаги и совсем другим, потеплевшим голосом, говорит: – Спасибо, Владимир Антонович, после чая зайдите, пожалуйста, ко мне, обсудим проект решения. Я, естественно, соглашаюсь, вешаю объявление на щит, и мы идем пить чай. Когда после чая я захожу в каюту к заму, он неожиданно начинает с извинений: – Вы извините, Владимир Антонович, я немного погорячился, но нельзя же так! – А что, собственно произошло, Василий Васильевич? Я повесил объявление за сутки до собрания, мы же не на берегу, здесь за сутки его все по три раза прочитать успеют, – удивляюсь я совершенно искренне. – Ну, хорошо! Давайте обсудим проект решения. Извините, но он никуда не годится! Садитесь, – показывает он мне на кровать. Каюта маленькая, стул в ней всего один, и сидеть больше не на чем – стул занят замполитом. Я сажусь на кровать, и мы с Васей начинаем вместе переделывать проект решения. Впрочем, сказать так можно только условно. Во-первых, мы его не переделываем, а пишем новый. Во-вторых, этим зани- мается Вася, рассказывая и показывая мне, как нужно писать проекты решений, а я только слушаю и изо всех сил борюсь с неуклонно подступающей дремотой. Слава Богу, замполит заканчивает писать до того, как я засыпаю. Уж это было бы совсем некрасиво! Искренне благодарю вас, Василий Васильевич, за учебу, но я должен честно признаться в своей тупости: до конца своей службы я так и не научился писать такие бумаги. По вторникам после шестнадцати часов положено проводить занятия по специальности. Это значит, что я, в частности, должен проводить занятия с Сан Санычем и Игорем. На берегу эти занятия проводятся в масштабе дивизии, и все от- носятся к ним вполне серьезно. В автономке, честно говоря, такой серьезности нет. Оба моих подчиненных свои специальности знают хорошо и уже вышли на тот уровень, когда учиться дальше надо самостоятельно. Но на пульте мы все же собираемся. Я достаю конспекты, которые писал несколько дней тому назад, объявляю им тему занятия, а дальше начинается то, что на флотском жаргоне называется «травлей», т.е. разговоры, байки и прочие безобразия. День десятый Сегодня я, наконец-то, приступаю к настройке первого собранного мною блока. Эту работу я люблю больше всех других. Я знаю, какими должны быть параметры электрического сигнала на выходе блока, и мне нужно добиться, чтобы они такими и стали. На пульте тесновато, и здесь нет места, где бы я мог свободно разложить собранную мной на макетной плате схему, необходимые для ее настройки инструменты, измерительные приборы (4–5 штук), документацию и прочее. Выхожу я из этого положения очень простым способом: все, что мне нужно для работы, раскладываю на диванчике, на котором обычно сижу, а сам сажусь перед ним – перед диванчиком – на невысокий ящичек, в котором хранятся мои рабочие инструменты. Так я поступаю и сейчас. Только сейчас к четырем – пяти тестерам, вольтметрам, амперметрам присоединяется еще и осциллограф, без него с УЗУ не поработаешь! Сажусь на ящик с инструментом и с головой погружаюсь в работу. Теперь даже на общение с товарищами не остается времени, или вернее не времени, а внимания. Меняю параметры схемы, замеряю все нужные мне характеристики и записываю их в свою тетрадь. Пока только записываю, обсчитывать и анализировать буду на следующей вахте. Так удобнее: ночью, когда никто на пульт не зайдет (ну разве что, Вася), – настройка и измерения; днем, когда можно в любой момент ждать посетителей, – расчет и анализ. Работа в свое удовольствие, как всегда, увлекает, и вахта пролетает незаметно. Вот на этом я и держусь в автономках – есть, чем занять свободное (и не очень свободное) время. К концу вахты – очередное всплытие на перископную глубину, на связь. На этот раз всплываем без общей боевой тревоги, тревога объявляется только для ГКП – главного командного пункта лодки. Сеанс связи проходит быстро и без приключений. После завтрака опять смотрим командирский фильм. Командир доволен и весел, видимо в полученной радиограмме сообщается, что рубеж мы прошли хорошо, слежки нет. Вася тоже поддерживает общее веселье. После фильма опять берусь за Пикуля. Помню, когда я читал «Моонзунд» впервые, то «проглотил» его за одну ночь. Сейчас буквально заставляю себя не читать беспрерывно, иначе книги ненадолго хватит. Перед обедом успеваю поспать два часа. На обед – салатик, суп с клецками, макароны по-флотски, компот. Само собой – вино. Интендант явно спешит использовать свежие овощи – они долго не пролежат. Когда они закончатся, на закуску будут давать рыбные консервы и вообще что-нибудь консервированное. На второй вахте обсчитываю то, что «намерил» ночью. Великая вещь – калькулятор! Раньше приходилось считать на логарифмической линейке. Калькулятор я купил, как только он появился в продаже, за что получил строгий выговор от жены. Ох, что было бы, узнай она, что я еще купил не самый дешевый калькулятор, а специальный инженерный, с расширенными функциями! Составляю таблички, рисую всякие графики. Неожиданно обнаруживаю, что блок работает практически так, как ему и положено. Ну разве что, немного подрегулировать нужно, подобрать кое-какие параметры. Такое, честно говоря, бывает нечасто. После смены идем пить чай. Небольшое отступление – о вестовых. В кают-компанию на время выходов в море назначается вестовой из матросов. Это считается обычным камбузным нарядом. Его обязанности просты: накрыть столы, подать еду, убрать и помыть посуду. Правда есть одно отличие от обычных нарядов. Наряды бывают, как правило, суточными (то есть, человек заступает на одни сутки, а потом сменяется). Ставить вестового на сутки – не имеет смысла, он не успеет разобраться, что и как надо делать. Да и не любого матроса туда поставишь – нужно подбирать аккуратного и чистоплотного. И тут на всех лодках прибегают к испытанной схеме – ищут добровольцев. Работа вестового отнимает больше времени, чем несение обычной вахты в отсеках лодки, но зато, она, как говорится, «не пыльная», да и рядом с камбузом, что на флоте всегда высоко ценилось. Так что желающие всегда находятся. Их берут в автономку сверх штата, то есть, они не приписаны ни к каким боевым постам и весь срок автономки работают вестовыми. У нас уникальный вестовой! Арутюнян пришел служить в прошлом году. По национальности – армянин. С самого начала особого рвения к службе не проявлял. Был назначен на должность турбиниста, но специальность свою учил без особого желания, зачеты сдавал по четыре – пять раз. Зато, в первый же свой выход в море предложил перевести его в вестовые. Попробовали и быстро убедились, что человек, что называется, попал на свое место. У него все в кают-компании блестит и сверкает. Скатерти чистые, посуда тоже, столы накрыты, как в ресторане. Пока ты садишься за стол, он уже несет тарелку с супом. Главное – Арутюнян знает и помнит вкусы каждого. Он знает, кто любит горячий чай, а кто – холодный, кто выпьет один стакан, а кто попросит второй. У него один недостаток: он ко всем, независимо от звания, обращается на «ты»! Звучит это примерно так: – Товарищ капитан-лейтенант, чай будешь? Причем это ни в коем случае не отдает панибратством или неуважением к старшему. Просто – национальная манера обращения! Сначала с этим, конечно, боролись. А потом посмеялись – посмеялись и бросили. Женька, Виталик и я заходим в кают-компанию. Мы пришли первыми, в кают-компании пока пусто. Садимся за свой столик, а Арутюнян уже несет три стакана чаю. Ставит безошибочно – мне и Женьке – горячий, Виталику – прохладный. Сахар, вазочка с печеньем и вазочка со сгущенкой уже стоят на столе. Пока мы пьем чай, в кают-компании появляются остальные офицеры смены. Приходит и Вася. Завязывается спокойный, ни к чему не обязывающий разговор. Спешить нам некуда, сегодня среда и после обеда никаких общекорабельных мероприятий нет. Правда, замполит сообщает, что после чая проведет политинформацию – во время всплытия на связь послушал по радио новости. Политинформация проводится простейшим способом, – по «Каштану» сразу на всю лодку, – и занимает немного времени. Я допиваю свой чай и поднимаю глаза от стакана, Арутюнян уже смотрит на меня. Показываю ему два пальца, и он несет мне второй стакан чая в подстаканнике. Чай, опять-таки, горячий. У Арутюняна всегда стоит на полочке два электрочайника, один включен в сеть, второй – нет. Васе не терпится, и он рассказывает нам все новости, которые будет сейчас повторять на политинформации. К новостям в автономке отношение особое. Далеко не на каждом сеансе связи замполиту удается поймать Москву. Чем южнее мы будем находиться, тем труднее будет это сделать. Приходят, правда, еще новости радиограммами, через радистов. Их передает Политуправление флота. Но делает оно это нерегулярно и нечасто. Поэтому то, на что ты дома не обратил бы и внимания, здесь выслушивается с интересом. Кончаем чаевничать все одновременно. Вася перед выходом спрашивает: – Владимир Антонович, во сколько у нас партсобрание? Я не выдерживаю и улыбаюсь: не думаю, что он забыл время, просто очередная проверка бдительности. Отвечаю, и мы расходимся по отсекам. В каюте я обращаюсь к Виталику: – Виталь, а чего бы тебе не предложить заму такую идею: выпускать эти новости, которые он ловит, еще и в письменном виде?– Зачем?? – у Виталика даже глаза округляются от удивления. – Во, и он тебя об этом же спросит. А ты ответишь: мол, слышали-то их не все. В турбинном отсеке из-за шума слышал только один человек, который стоял у «Каштана», остальные по разным углам отсека сидели, да и в других отсеках: те, кто на вахте стоит – не все слышали. А кто-то, вообще, проспал. Идея до Виталика уже дошла, но он еще пытается сопротивляться: – Елки, это сколько ж работы?! – Совсем немного, – бросаю я в ход последний довод, – во-первых, зам за автономку Москву не больше пятнадцати–двадцати раз поймает, а во-вторых, ты у нас зачем комсгруппоргом смены избран? Первый раз сам сделаешь, красиво, аккуратно, а потом хоть всех комсомольцев смены нагружай. Будешь им свой образец показывать, и пусть выпускают. А очки в общую копилку идут. Виталику делать нечего, и он соглашается. Партсобрание проходит вяло. Доклад делает командир. Задачи ставит коротко и четко. И вот эта самая четкость постановки задач не оставляет возможности выступающим что-либо добавить. Все уже, в принципе, сказано. Ну не будешь же, в самом деле, выступать с обещаниями выполнить поставлен- ные задачи на «хорошо» и «отлично»! Может быть, зам и ожидает от нас такого, но у нас пустомельством никто и никогда не занимался. Председатель собрания десяток раз безуспешно предлагает желающим выступить. Наконец выступает механик, который повторяет слова командира, но в приложении к боевой части – пять. Ну, это хотя бы имеет какой-то смысл. Потом выступаю я и говорю о ходе соцсоревнования. Честно говоря, без этого выступления вполне можно было обойтись, но я хорошо знаю, зачем я это делаю: Вася, наверняка пристанет ко мне с претензиями по подготовке партсобрания, а поскольку я сам выступил, мне будет легче от него отбиваться. Выступает старпом – о поддержании дисциплины на корабле. Ну, на эту тему можно говорить хоть каждый день. Посленим выступает зам, и по тону его выступления я понимаю, что меня опять ждет разнос. Быстренько принимаем решение и расходимся. Вася меня к себе не зовет (пока!), и я понимаю, что свою прошлую ошибку он учел. До ужина читаю, после ужина ложусь спать – все-таки ночью я не выспался. День одиннадцатый На ночной вахте Виталик, побурчав на меня для порядка, садится оформлять сводку новостей (сводку Совинформбюро, как мы уже успели ее окрестить). Я устраиваюсь перед диванчиком и продолжаю настройку первого блока своего прибора. Работа идет быстро, и за час я довожу его до кондиции. Теперь можно собирать второй блок, что я и начинаю делать. Женька берет чайник и собирается идти за водой – его очередь, и тут из третьего отсека звучит сакраментальная фраза: – ЗКПЧ в корму! Женька прячет чайник и невозмутимо спрашивает у Виталика: – Виталь, у нас там на палубу нечего подстелить? – Зачем? – удивленно спрашивает тот. Я Женьку знаю лучше и готов поспорить по поводу того, что он сейчас ответит. – Сейчас там Смирнова топтать будут, чтоб ему помягче было. А мы будем зрителями. Ну что ж, он прав. На пульт входит Вася и желает нам доброго утра. Он никак не может сообразить, как в это время суток здороваться. Мы вежливо ему отвечаем. Вася обращает внимание на занятие Виталика и восторженно обращается ко мне. – Владимир Антонович, как вы оцениваете предложение Виталия Александровича? – Считаю, что хорошее предложение, молодец, – отвечаю я. – Чья школа! – добавляет Женька, ерничая. – Чья? – удивленно поднимает глаза Вася. Он уже готов услышать, что это именно я надоумил Виталика. – Первой смены, – невозмутимо продолжает Женька. Женька был бы не Женька, если бы ответ не был у него готов заранее. Разговор опять переходит в необязательное русло. Замполит медленно подбирается к главной теме. Наконец он до нее доходит: – Владимир Антонович, что вы думаете о сегодняшнем партсобрании? – Если вы имеете в виду вчерашнее партсобрание, Василий Васильевич, – пытаюсь я сразу сбить Васю с толку, – то я думаю, что оно прошло так, как и должно было пройти. – То есть вы считаете, что оно прошло хорошо? – Вася задает вопрос спокойно, явно стараясь не заводиться. – Нет, я сказал, что оно прошло так, как и должно было пройти. Оно прошло вяло, но иначе и быть не могло. – Почему вы так считаете? – уже удивленно спрашивает Вася. Я долго и упорно объясняю, что по этой теме – задачи личного состава на боевую службу – нечего обсуждать, задачи ставят начальники, подчиненные их обязаны выполнять. Что же здесь обсуждать? – Ну, я думаю, можно было бы рассказать о своем отно- шении, о своих проблемах, о том, как вы собираетесь их решать… – Василий Васильевич, тогда я должен был бы рассказать, что самым слабым звеном в моей технике является уровнемер УЗУ, что он ненадежен, какие элементы в нем чаще всего выходят из строя, а под конец, попросить помощи у коллектива, – уже завожусь я, а не Вася. – Ну, зачем же понимать так буквально? – смущается Вася, – можно было бы остановится на каких-то общих проблемах. – Да нет у нас никаких общих проблем! – заводится и Женька, – а насчет нашего отношения – Володя правильно сказал, – начальники ставят задачи, мы их выполняем. Ну что здесь обсуждать?Почувствовав общее сопротивление, Вася решает перевести разговор в другое русло. Начинается бесконечное обсуждение того, как надо готовить собрание, надо ли готовить выступающих, но это уже неинтересно и слишком долго. Расстаемся мы без обид, но все же недовольные друг другом. Проговорили мы почти до смены с вахты, поэтому чай уже не ставим – через полчаса завтрак. День пятнадцатый За прошедшие три с половиной дня ничего существенного не произошло. Так бывает в автономке. Все идет своим чере- дом: вахты, работы, занятия по специальности, отдых, книги, кинофильмы. Особенно это характерно для начала похода, когда мы только еще идем в район выполнения задачи, и для его конца, когда возвращаемся домой. Впрочем, одно событие можно отметить. На тринадцатый день в три часа пятьдесят шесть минут (ночи, естественно, иначе я, как истинный моряк, сказал бы – в пятнадцать часов) мы пересекли еще одну условную линию – между городом Брест на западном побережье Франции и мысом Фарвель, самой южной точкой Гренландии. Линия эта интересна тем, что после ее пересечения поход считается дальним, и за это полагается нагрудный знак «За дальний поход». Большинство офицеров и мичманов на лодке такой знак уже имеют. А вот матросы еще не все его заслужили, и им вручат эти значки по возвращении домой, на базу. Впрочем, один член экипажа получил значок в тот же день. Дело в том, что механик взял в автономку свою домашнюю черепаху – не с кем было дома оставить. Взял с опаской, так как животные и птицы на лодке чувствуют себя плохо и, как правило, не выживают (кроме тараканов правда, эти живут даже в реакторном отсеке). То ли воздух им не подходит, то ли замкнутое пространство, то ли обилие металла вокруг них, то ли наличие многочисленных электрических и магнитных полей, от которых никуда не денешься при наличии огромного количества электронных приборов вокруг. Но выхода не было, и черепаха мужественно пошла с нами в дальний поход. И вот, в награду за это мужество, после прохода линии Брест – Фарвель ей на спине нарисовали красками значок «За дальний поход», который она гордо всем демонстрировала, ползая по кают-компании. За прошедшие дни я собрал и настроил второй блок при- бора и приступил к сборке третьего и четвертого. Кроме того, подал еще одно небольшое рацпредложение и заработал на нем для смены десять баллов. Виталику за «сводку Совинформбюро» зам дал пятнадцать баллов. Вот вам и пример: за рацпредложение, над которым, как-никак, надо подумать – десять баллов, а за переписывание новостей с одной бумажки на другую – пятнадцать. Ну, Вася, погоди! Сегодня на ночной вахте мы открыли пляжный сезон – начали загорать под кварцевой лампой. Для начала загорали по минуте, иначе можно сгореть. Дальше будем ежедневно добавлять еще по минуте. Самое главное сегодняшнее событие это празднование Дня военно-морского флота. Собственно, праздник был вчера, в воскресенье. По этому поводу был праздничный обед с красной икрой, пирогом и так далее. Средняя палуба центрального поста вся обвешана газетами, посвященными этому событию. Получили по радио поздравления от командования ВМФ. Ну а сегодня, на ночной вахте открыли по бутылке коньяка на смену и по паре банок консервов, которые на пульте всегда есть про запас. Естественно, коньяк все три смены пили в разное время – не перед вахтой же его пить! Вообще, этот праздник для нас самый главный, 23 февраля празднуется куда как скромнее. В октябре 1696 года государственная дума России под руководством еще молодого царя Петра I постановила: «Морским судам быть!». Коротко и ясно. С тех пор этот праздник и отмечается. Правда, празднуется он не в октябре, а в последнее воскресенье июля. По этому поводу я сегодня не работаю. А вот политзанятия зам все же провел. И огорошил нас очередным откровением. Он решил в следующий понедельник провести семинар по теме лекции, которую сегодня нам прочитал. Вообще-то семинары на боевой службе проводятся крайне редко, за все мои прошлые автономки это было всего два – три раза. И поэтому, услышав про семинар, народ зароптал. Среди доводов против проведения семинара говорили и о том, что к ним некогда готовиться (явно лукавили!). На что Вася сказал фразу, которая достойна занесения в анналы истории: «Готовьтесь во время занятий по специальности!». Народ был до того ошарашен, что полминуты все молчали. Но потом подняли такой шум, что Вася посчитал за лучшее уйти, благо политзанятия уже закончились. На этом сегодняшний рабочий день закончен. До ужина два часа и я отправляюсь в каюту. Ложусь на койку и, как всегда достаю «Моонзунд». Но открыть его не успеваю: в отсеках ревет ревун боевой тревоги. Соскакиваю на пол, надеваю тапочки (по лодке мы ходим в кожаных тапочках, предназначенных специально для подводников) и мчусь на пульт. Благо бежать недалеко – в соседний отсек. Заскочив на пульт, я первым делом смотрю на часы на бортовом щите: время восемнадцать часов тринадцать минут. Вместе со мной прибегает Женька, чуть позже – комдив и Виталик. Задраиваем переборочную дверь, герметизируя тем самым пульт, отрезая его от отсека и от всего мира. Моя обязанность по тревоге – телефонная связь с центральным постом. Снимаю трубку и включаю на корпусе аппарата тумблер центрального поста. Трубку – к уху, и жду приказаний. Сейчас центральный пост собирает доклады о готовности отсеков к действиям по боевой тревоге. Доходит очередь и до нас, и комдив докладывает по «Каштану»: – На пульте по боевой тревоге по местам стоят, присутствуют все! – Есть пульт! – раздается в ответ голос механика, и эстафета докладов переходит в следующий отсек. Когда командир БЧ-5 соберет доклады со всех отсеков, он доложит командиру о готовности лодки к бою. Через некоторое время в телефонной трубке легкий щелчок – к нам подключился центральный пост и голос механика: – Пульт? – Есть пульт! – Будьте внимательней, у нас контакт! Вот оно – то, ради чего мы и ходим в автономки! Акустики поймали чужую атомную подлодку! Почему атомную, да и вообще – почему подлодку? Это акустики определяют на слух. Специфические шумы атомной подводной лодки хороший акустик расслышит и отличит от любых других. Почему чужую? Да просто мы знаем, что наших лодок в этом районе сейчас нет. Районы для патрулирования нам выделяет (говорят – «нарезает») штаб ВМФ. И две лодки в одном районе оказаться не могут. Мысленно представляю, что сейчас происходит в центральном посту. Все в напряжении. Команды и доклады звучат с такой частотой, что человек неопытный просто не успеет за ними следить. На рабочем планшете боевого информационного поста планшетист наносит первую отметку цели. Дверь в гидроакустическую рубку плотно закрыта – никакие посторонние шумы не должны отвлекать акустика. Доклады от него поступают в центральный каждую минуту: пеленг на цель, дистанция. На планшете боевого информационного поста появляется еще одна отметка, потом еще, еще, еще. Соседние отметки соединяются тонкой линией, – это и есть курс цели. По частоте отметок на планшете определяется ее скорость. Командир склонился над планшетом и внимательно следит за действиями планшетиста. Он видит сейчас перед собой не планшет, не отметки на нем, – он видит подводную лодку противника. В его руках микрофон на длинном витом шнуре, таком длинном, чтобы можно было свободно передвигаться по центральному посту, не выпуская микрофона из рук. Вся связь по «Каштану» сейчас в его руках. Он решает, с кем связаться в первую очередь, кому отдать команду, от кого получить доклад. В центральном – напряженная тишина, только голос командира и ответы на его запросы. Даже механик, говоря со мной по телефону, приглушает голос. Опять телефонный звонок: – Какая мощность реакторов? – спрашивает механик. Кошу глазами на приборы пульта. – По тридцать процентов. – Поднимайте до сорока. – Есть, до сорока. Я не успеваю ничего сказать, а руки управленцев уже лежат на рукоятках задатчика мощности реакторов. Они все поняли из моих ответов по телефону. Это и есть та боевая слаженность, о которой много говорят и пишут. В бою (а мы сейчас в бою – автономка это выполнение боевой задачи) надо понимать друг друга с полуслова, а порой и с полувзгляда. Комдив склонился за спинами управленцев, опираясь согнутыми в локтях руками на кондиционер пульта, и следит за тем, что и как они делают. Мы все в напряжении. Нет, мы, в общем-то, веселые ребята. Мы любим пошутить, посмеяться, порой над собой, порой – над начальством. На флотских учениях, на которых мы бываем довольно часто, мы, сидя на пульте, остроумно (по крайней мере, нам так кажется) комментируем действия центрального поста. Порой поругиваем между собой начальников, когда они начинают менять обороты турбины слишком часто: «Ну черт, как на велосипеде ездят!». Но это на учениях. Сейчас – мы в автономке! Здесь, мы все – один коллектив, даже, скорее, один организм, который должен выполнить свою задачу. А наша задача – как можно дольше следить за противником, не обнаружив при этом себя. Чтобы не обнаружить себя, мы должны держаться за кормой чужой лодки. Здесь – мертвая зона для их акустиков, здесь все посторонние шумы забиваются шумами их собственных винтов. И поэтому этот сектор для нас самый безопасный. Управленцы поднимают мощность обоих реакторов до сорока процентов от максимальной. Мы понимаем, для чего это делается. Скорость вращения турбины, а значит и скорость нашей лодки, зависит от мощности реакторов. Пока что мы успеваем за чужой лодкой, – мощность реакторов в тридцать процентов позволяет это. А что, если она вдруг увеличит свою скорость? Мощность наших реакторов может увеличиваться только на полпроцента в секунду, и мы можем просто упустить противника, если не успеем вовремя дать нужный ход. Поэтому центральный пост создает запас мощности на случай возможного увеличения хода. Через некоторое время я звоню по телефону в централь- ный пост и докладываю механику: – Мощность реакторов – сорок процентов. – Есть пульт, – официально отвечает он, и неофициально, чуть потише, добавляет, – держим мы ее, Володя, держим! Я делюсь этой новостью с ребятами на пульте, и все мы сейчас этому рады. Время течет медленно, но мы не отпускаем лодку, за которой следим. Подходит время ужина, но сейчас мы сидим по тревоге, сейчас не до ужина, и никто и слова не говорит об ужине. Мы будем держать эту лодку, мы будем сидеть по боевой тревоге до тех пор, пока это будет необходимо. Но всему когда-нибудь приходит конец, и в двадцать два тридцать три мы начинаем метаться с курса на курс, менять глубину и скорость хода, а еще через полчаса дается отбой боевой тревоге. Механик по телефону подтверждает – да, мы потеряли контакт с чужой лодкой. Я подсчитываю время контакта: двадцать два тридцать три минус восемнадцать тринадцать – получается четыре часа двадцать минут. Этого времени достаточно, чтобы несколько раз атаковать и уничтожить противника, и будь это все в военное время, – той лодки уже не существовало бы. Да, – я думаю об этом. И это не оттого, что я кровожаден. Просто я – военный человек, и сейчас моя оценка основывается именно на этом. Кто – кого. Они – нас, или мы – их. Лично я не имею ничего против тех парней, которые сейчас сидят в той подводной лодке. Более того, я хотел бы с ними познакомиться, заглянуть на их лодку, показать им нашу, и, думаю, мы с большим удовольствием распили бы с ними бутылочку коньячка, оставшуюся у меня после дня ВМФ. Мы с ними – абсолютно одинаковые люди, даже коллеги, и в мирной обстановке всегда смогли бы найти общий язык, по край- ней мере, я в это твердо верю. Но сейчас – мы по разные стороны баррикады, и наши интересы не совпадают. Войны ведут не военные, войны ведут политики! И пока идут эти не объявленные войны мы, военные, должны исполнять свои обязанности, должны следовать требованиям присяги, которую мы давали. Для меня слово ПРИСЯГА и поныне остается святым. Я всегда говорил своим сыновьям – настоящий мужчина никогда не говорит «Честное слово...» или «Я клянусь...». Он просто говорит «Да, я сделаю» – и это должно быть честнее любого честного слова. А присяга – это выше, это уже – «Я КЛЯНУСЬ!», и важнее этого у мужчины не может быть ничего! Это не высокие слова, я действительно так думаю. Так меня воспитали мама с папой, школа, военно-морское училище. И именно поэтому я, в свое время, отказался принимать присягу на верность Украине. Я уже принял в жизни одну присягу, и меня от нее пока никто не освобождал. День шестнадцатый Ночная вахта начинается с аварийной тревоги. Сигнал аварийной тревоги – 25–30 коротких звонков – самый тревожный сигнал, который только может прозвучать в отсеках корабля. Сегодня эти звонки раздаются ровно в ноль часов ноль минут. Сразу после звонков по «Каштану» звучит голос механика:– Аварийная тревога! Поступление воды в четвертый отек! Четвертый отсек – турбинный. Он расположен прямо под нашим пультом. Мы как бы висим над ним. Турбинный отсек напрямую подчинен пульту, но об аварии положено в первую очередь докладывать в центральный пост. Через несколько секунд четвертый докладывает и нам. Причина аварии – течь на одном из трубопроводов забортной воды. Многие механизмы на лодке охлаждаются забортной водой. Вот один из них и потек. В дополнение к этому из-за снижения частоты тока в сети срабатывает аварийная защита турбогенераторов на обоих бортах. Турбогенераторы останавливаются, и силовая электросеть лодки переходит на питание от аккумуляторных батарей. К счастью, течь небольшая, и особой опасности не представляет. В ноль часов шесть минут лодка всплывает на перископную глубину, чтобы уменьшить давление поступающей в отсек воды. Аварийный трубопровод перекрывают и пытаются заделать трещину в нем, из которой и хлестала в отсек забортная вода. Времени на это уходит много. Но, в час двадцать четыре минуты с работой, наконец-то, справляются. На трубопровод наложили свинцовую заглушку и плотно обтянули ее. Мягкий свинец, плотно прижатый к трубе, закрыл трещину. Дается отбой аварийной тревоги, и лодка медленно погружается на глубину сто метров, чтобы проверить, как будет вести себя трубопровод. К счастью, он ведет себя хорошо, поступление воды прекратилось. Остаток ночной вахты мы проводим за очень интеллектуальным занятием: просматриваем здоровенную пачку журналов «Крокодил». Но делаем это не в свое удовольствие, – надо подобрать картинки для выпуска юмористической стенгазеты. Соревнование продолжается, и надо бороться за очки в нем. После завтрака, в четыре часа смотрим «командирский» фильм и обсуждаем сегодняшнее ночное событие. Дело в том, что во время любой аварии события происходят с такой скоростью, что не успеваешь проследить за причинно – следственными связями между отдельными эпизодами. Сейчас мы производим, так сказать, «разбор полетов» и пытаемся связать все произошедшее в единую логическую цепь. На обсуждение первых семи минут аварии у нас уходит почти час, фильм остается где-то на втором плане. На дневной вахте я берусь за настройку третьего блока своего будущего прибора. Но поработать не удается. В тринадцать тридцать на световом табло предупредительной сигнализации вспыхивает лампочка с надписью «ВУ ГК» – верхний уровень воды в главном конденсаторе. На наш запрос турбинный отсек отвечает, что уровень воды в главном конденсаторе нормальный. Значит, барахлит сигнализатор уровня – электронный прибор, который выдает сигнал на ту самую, загоревшуюся на пульте лампочку. Приходится срочно сворачивать свои «научно-исследовательские» работы. Беру необходимые инструменты и иду в четвертый отсек. Сигнализатор уровня расположен глубоко в трюме отсека. Здесь всегда сыро и прохладно, как в погребе. Кроме того, здесь еще и тесно от обилия механизмов, трубопроводов и всякого другого оборудования. Проявляю чудеса акробатики и, добравшись, все же, до сигнализатора, пытаюсь разобраться в причине его безобразного поведения. Если учесть, что при этом мне приходится висеть, чуть ли не вверх ногами, а на голову время от времени капает вода, то нетрудно понять, что такая работа большого удовольствия мне не доставляет. А причина, как назло, не проясняется. Через полчаса такой работы выясняю, наконец, что сопротивление изоляции прибора равно нулю. Так бывает, когда под крышку прибора попадает вода. Сразу же вспоминаю о ночных событиях. Воды здесь ночью хватало. Но внутри сигнализатора сухо, как в пустыне Сахара. Приходится возвращаться на пульт и браться за монтажные схемы. На монтажной схеме изображены связи между отдельными блоками и приборами, то есть, попросту говоря, откуда и куда идут провода и кабели. Кроме самих приборов, датчиков, блоков питания в системах автоматики полно разных соединительных ящиков, коробок и прочего дополнительного оборудования. В связи со вспомогательными функциями этого оборудования, в него не часто приходится лазить, и поэтому не всегда знаешь, где именно оно расположено в отсеке, ведь таких приборов, блоков, коробок – там не одна сотня. Вот и сейчас, я нахожу на схеме соединительную коробочку, в которой кабель от сигнализатора уровня разветвляется на два, идущих к двум его датчикам. Все это, конечно, очень хорошо, но одно дело – найти эту коробку на схеме, и совсем другое – отыскать ее в трюме четвертого отсека. Но деваться некуда, и я снова лезу в трюм. Способ поиска такого рода оборудования только один: я снова, извиваясь, лезу к сигнализатору уровня, нащупываю рукой отходящий от него кабель и наощупь пытаюсь по нему добраться до нужной мне соединительной коробки. Сложность процесса в том, что кабель, время от времени, ныряет в такие закутки, которые, не то что не видны, но и рука до них не дотягивается. Вспоминаю, как в детстве в цирке видел выступление женщины-змеи, которая извивалась на арене совершенно невероятным образом и делала со своим телом все, что угодно, только что в узел не завязывалась. Думаю, что сейчас мне не помешали бы ее способности. После пятнадцати – двадцати минут такой эквилибристики я, все-таки, добираюсь до небольшой соединительной коробочки. Только пробую открутить первый болт, как из-под крышки тонкой струйкой начинает сочиться вода. Дальше все просто: снять крышку, протереть насухо внутренности коробки, на всякий случай протереть ее еще и спиртом (вода-то была забортная, соленая), подать питание на сигнализатор и убедиться, что лампочка «ВУ ГК» на пульте погасла. После этого поставить крышку на место и покрепче затянуть болты, а заодно подтянуть и сальники, через которые в коробку проходят кабели, и через которые, видимо, и попала внутрь забортная вода при ночном аврале в четвертом отсеке. Всего-то и работы, а вахта, оказывается, подошла к концу. Перед ужином опять ругаюсь с Васей, на этот раз уже по собственной инициативе. Он снял с нашей смены двести(!) баллов за четыре не написанных к сроку реферата на политические темы. Доказываю ему, что двадцать баллов, которые я получил за очень серьезное рацпредложение, и 50 – за переписанный из журнала слово в слово реферат, – цифры несовместимые! Вася упорно не соглашается. Приходится пригрозить тем, что подниму этот вопрос на следующем заседании партбюро. Тут Вася задумывается. Он отлично знает, что партбюро встанет на мою сторону, и ему, как коммунисту, прийдется подчиниться нашему решению. Поэтому он считает, что лучше уступить мне сейчас, не доводя дело до своего вынужденного поражения. После жаркого обсуждения мы, наконец, приходим к решению, которое удовлетворяет нас обоих: Вася снимает с нас не по пятьдесят баллов за реферат, а по десять, а я, со своей стороны, гарантирую, что все четыре реферата будут сданы ему через двое суток. Заключение договора подтверждается рукопожатием, и мы расходимся. Про себя я думаю: «Боится, значит уважает»! А может и он также думает обо мне?? После ужина решаю, что после всех сегодняшних переживаний надо лечь спать, но сон не идет, и я опять беру в руки «Моонзунд». День девятнадцатый За прошедшие три дня опять не произошло ничего существенного, ничего, что бы следовало отметить. Разве что вспомнить о том, что мы отметили день рождения Гриши Самойлова, одного из наших управленцев и командира турбинного отсека. Отмечание прошло в обычном режиме, по очереди, как было и в прошлый раз. Гришка – мой друг, и вообще, прекрасный мужик. В этом году ему исполнилось тридцать два. А сегодня – важный день. На нашей ночной вахте в час со-рок семь минут мы начинаем форсирование Гибралтара. На морском языке это называется «проход узкости», и проводится такая операция по боевой тревоге. Это вполне естественная предосторожность. Если мы учитываем возможность столкновения с другими лодками в необозримых просторах океана, то эта вероятность в тысячи раз увеличивается в узком (по морским меркам) проливе. К сожалению, как вы понимаете, мы не можем согласовывать с Соединенными Штатами, Англией, Францией и прочими странами время прохода наших лодок через Гибралтар. Есть и еще один момент. Мы, в отличие от надводных кораблей, не видим, куда мы идем. Да и определить свое место по звездам или по маякам на берегу не всегда имеем возможность. Вот и прикиньте, как после многодневного плавания под водой, можно быть уверенным, что сворачиваешь именно в Гибралтар, а не лезешь прямиком на берега Испании или Марокко, пытаясь посуху перейти в Средиземное море. Но у нас отличный штурман, лучший штурман дивизии (это, кстати, официальное звание) и мы ему вполне доверяем. Да и перед форсированием Гибралтара мы, конечно, уточнили свое место. Очень долго, малыми ходами мы идем через Гибралтар. Ах, как хотелось бы сейчас полюбоваться видами, которые открываются с обоих бортов нашей лодки! Я много читал о проходе Гибралтара надводными судами и сейчас мысленно представляю себе, что бы я мог увидеть. К сожалению, мы лишены такой возможности. В Гибралтаре, естественно, установлены гидроакустические датчики (попросту – подводные микрофоны), которые должны улавливать шумы проходящих через него подводных лодок. И, естественно, эти датчики не наши, чужие. Поэтому мы проходим Гибралтар под килем нашего, советского судна. Не знаю, к сожалению, что это за судно. Знал бы – поблагодарил бы этих ребят за помощь. Просто им пришла радиограмма, в которой было сказано когда, каким курсом и с какой скоростью они должны пройти Гибралтар. Такая же радиограмма пришла и нам. И сейчас мы идем под ними (или почти под ними), и шумы их винтов заглушают наши шумы. Ищите нас, друзья – американцы, ищите. Большой вам – от меня лично – привет! В пять тридцать дается отбой боевой тревоги – мы в Средиземном море! В остальном, день проходит спокойно. На дневной вахте занимаюсь своим будущим прибором. После ужина – читаю, сплю. День двадцать второй Суббота и воскресенье прошли точно так же, как всегда. В субботу баня – праздник, в воскресенье – ничего, кроме вахты и отдыха. Зато в понедельник начинаю атаку на четвертый блок своего прибора. Он, к сожалению, доставляет мне большие неприятности – совершенно не желает настраиваться! Я уже подключил к нему семь измерительных приборов, это все, что я смог у себя найти. Меряю все, что можно, – токи, напряжения во всех точках блока и все это записываю в таблицу в своей рабочей тетради. Думать над этим буду, как всегда, днем. В конце вахты загораем, уже по пять минут. После завтрака смотрим «командирский» фильм – «Освобождение», третья серия. Первую и вторую просмотрели в предыдущие дни. На дневную вахту заявляется механик, но не с проверкой, а с просьбой. У него вышла из строя вспышка от фотоаппарата, и он принес ее мне на ремонт. Вообще всю электронику или электрику, вышедшую из строя несут на ремонт мне. Это, конечно, приятно, но и утомляет, в то же время. Над вспышкой сижу около часа, но все-таки, довожу ее до ума. Почти сразу же после окончания работ над вспышкой раздается телефонный звонок с пульта «Байкал» – это пульт управления электроэнергетической системой подводной лодки. У них вышел из строя измерительный прибор – многоточечный измеритель температуры. Сам пульт «Байкал» – это заведование второго, электротехнического дивизиона. Но за прибор, вышедший из строя, отвечает наша группа, поэтому беру тестер, инструменты и иду на «Байкал». А ну-ка, отгадайте загадку на сообразительность: как в просторечии у нас называют пульт «Байкал»? Догадались? Ну, конечно же – «Озеро»! Минут через десять выясняю, что из строя вышел усилитель прибора. Еще полчаса трачу на его замену, и прибор начинает работать. Остаток вахты проходит без происшествий – думаю над ночными измерениями. После вахты и чая – политзанятия. Замполит явно учел наши предыдущие требования и на сегодня назначил самоподготовку. То есть мы, якобы, должны самостоятельно готовиться к будущему семинару. Естественно, что мы ничего не делаем, и проводим два часа в пустопорожней болтовне. Остальное время, до ужина, я читаю «Моонзунд». После ужина ложусь спать. Неожиданно в двадцать два тридцать меня будит голос Васи: – А Смирнов, оказывается, уже спит! Спросонья я не сразу соображаю, что ему ответить. Это время – время моего законного отдыха. Что хочу, то и делаю. Хочу – читаю, хочу – сплю. С чего вдруг Васе пришло в голову меня будить, я не знаю. Но, очухавшись немного, пытаюсь это выяснить. Причина оказывается очень простой. Три дня тому назад я задал ему задачку. Эту логическую задачу задали в школе сыну одного нашего офицера. Его сын учится в четвертом классе. Отец принес эту задачку на службу. Десяток инженеров с высшим образованием плюс десяток офицеров других, не инженерных специальностей, бились над этой задачей сутки. В конце концов, мы общими силами все-таки нашли решение. Самое интересное во всей этой истории то, что дети решили эту задачку в классе, на уроке! Боже мой, до чего, все-таки, наши дети будут умнее нас! И вот эту задачу я и задал Васе. Он думал над ней три дня. Надо отдать, в очередной раз, ему должное – он решение нашел! И вот сегодня он пришел сказать мне об этом. – Владимир Антонович, надо быть круглым идиотом, чтобы не понять этой задачи сразу, и думать над ней три дня! Но все-таки, я ее решил! И он говорит мне ответ. Правильный ответ. А я про себя думаю: «Надо быть еще более круглым идиотом, чтобы на четвертый день разбудить меня ради этого ночью!». Но ему я этого, конечно, не говорю. В конце концов, я понимаю и его азарт, и его гордость. День двадцать третий Ночная вахта проходит в безуспешных попытках заставить работать четвертый блок прибора. Он, в смысле – блок, все мои попытки полностью игнорирует. Я уже понимаю, что надо взять какую-нибудь умную книжку и углубиться в теорию электроники. Но это я буду делать днем, а сейчас продолжаю упорно измерять все, что только можно измерить. Токи, напряжения, сопротивления, емкости – чего я только не меряю. Но все усилия так ни к чему и не приводят, кроме, разве что, таблиц, заполненных цифрами. Ладно, цифры оставляем на потом. После завтрака опять «командирский» фильм – «Освобождение», четвертая серия. А все-таки, хороший фильм, кто не видел – посмотрите! На дневной вахте я резко меняю свое ночное решение (как там говорится: мое слово, хочу – дам, хочу – возьму обратно!) и не занимаюсь теоретическими чтениями. У меня давняя привычка, – если какая-то проблема никак не решается, надо от нее уйти. Надо отвлечься, забыть про эту проблему, переключиться на что-то другое. Вот я и переключаюсь. Простая история: на каждый измерительный прибор, который находиться в моем заведовании, имеется формуляр или, как минимум, паспорт. И все эти формуляры и паспорта нужно каждый месяц заполнять. Туда нужно записывать все, что с этим прибором произошло. Все неисправности, все планово-предупредительные ремонты и осмотры, ну и так далее. Если учесть, что таких приборов у меня не одна сотня, то легко понять, сколько времени отнимает эта бумажная работа. А к концу автономки, когда нам прийдется передавать лодку и всю технику второму экипажу, все эти документы должны быть заполнены. Лучшее время для их заполнения – автономка. Вот сейчас я и сажусь за это чрезвычайно скучное занятие. Естественно, я занимаюсь этим не в одиночку. И Игорь, и Сан Саныч на своей вахте делают то же самое: пишут в очередном формуляре дату, фразу «Проведен ППО и ППР, согласно инструкции», свою должность, звание, подпись, фамилию. Формуляры разделены на три равных части – по честному. Этим мы занимаемся и на следующих за моей вахтой занятиях по специальности, ну не объяснять же мне им устройство приборов, которое они и без меня знают отлично! Я уже говорил, что мне удивительно повезло на подчиненных. Готов повторить это еще много и много раз! Спасибо вам, ребята! В двадцать тридцать опять раздается сигнал боевой тревоги. Мы опять форсируем узкость. На этот раз – Тунисский пролив. Он начинается между островом Сардиния и северным побережьем Африки, точнее Туниса, и заканчивается между тем же Тунисом и островом Сицилия, лежащим как футбольный мяч на острие Итальянского «сапога». При взгляде на карту Средиземного моря, пролив кажется очень широким. Но это не совсем так. Самая сволочная черта этого пролива – его мелководность. Для прохода подводной лодки годится только узкий коридор, шириной всего двадцать кабельтовых, по морским понятиям – это мизер. Кабельтов – одна десятая морской мили. Морская миля это единица расстояния на море. Она равна длине дуги земного меридиана в десять минут. В разных странах миля определяется на разных широтах, поэтому она имеет разные значения. В СССР морская миля берется на широте сорок четыре градуса тридцать минут и составляет тысяча восемьсот пятьдесят два метра. Поэтому двадцать кабельтовых – это три и семь десятых километра. Слева, у итальянских островов, морское дно резким уступом поднимается вверх, и глубина над этим уступом составляет всего одиннадцать метров. Это – явно не для нас. Справа, у берегов Африки, дно поднимается вверх полого, но на этом пологом подъеме расположены нефтяные буровые вышки. Так что никакой возможности для маневра у нас нет. Не дай Бог, встретить здесь идущую с той стороны подводную лодку. Столкновение в таком случае практически неизбежно! И в этой ситуации невольно чувствуешь себя немного неуютно. Сейчас над нами всего сорок метров воды, под нами – сто шестьдесят. Для атомной подводной лодки, которая способна погружаться на триста – четыреста метров, – это не глубина, это издевательство! Любой самолет или вертолет, которому придет в голову пролететь сейчас над Тунисским проливом, различит в чистой и прозрачной воде Средиземного моря силуэт нашей подводной лодки. Но, в двадцать три сорок пять мы успешно выходим из Тунисского пролива и оказываемся в восточной части Средиземного моря. Зачем мы сюда залезли? Как ни странно, нас здесь ждут! Во время автономок мы, обычно, никогда не всплываем. Погрузились после выхода из родной базы и всплыли перед возвра- щением в нее. Такой вот распорядок работы. Но на этот раз нас ожидает приключение! Через четыре дня мы должны всплыть в Средиземном море и принять участие в учениях средиземноморской эскадры нашего военно-морского флота. И это уже, как говорится, другая история! День двадцать седьмой Ночь – обычная. Вахта, измерения в четвертом блоке, чай, загар – восемь минут, в общем, ничего нового. После завтрака «командирский» фильм «О тех, кого помню и люблю». Удивительно светлый и, пожалуй, святой фильм. Фильм о войне, и о судьбе женщин в этой войне. Сколько всего перенесли мужики в ту войну! Язык не повернется перечислять все, что было. Но сколько же тогда перенесли женщины. Все женщины: связистки и медсестры, радистки и саперы, разведчицы и... и просто женщины! Вечная слава им, – женщинам той войны! В двадцать часов пятнадцать минут нас опять поднимает сигнал боевой тревоги. Всплытие. Всплываем на поверхность – это случается в первый раз за все мои автономки! В подступившей, уже вечерней темноте переходим в район расположения средиземноморской эскадры нашего военно-морского флота. Эскадра базируется в Средиземном море постоянно. Так же постоянно находится в Средиземном море и американская эскадра. Наша эскадра состоит из кораблей Черноморского и Северного флотов, которые время от времени меняются. Одни уходят домой, вместо них приходят другие. В основном, это надводные корабли. А вот в этом году к их учениям подключаются и атомные подводные лодки. В двадцать два двадцать подходим в точку встречи, расположенную недалеко от берегов Ливии и швартуемся к борту плавбазы, на которой располагается штаб эскадры. Отбой боевой тревоги. Командир отправляется на плавбазу, чтобы получить распоряжения на наши последующие действия. Экипажу разрешают выйти наверх, поочередно, естественно. Нам скоро заступать на вахту, поэтому мы поднимаемся наверх в числе первых. Ни с чем не сравнить это ощущение, когда после долгого подводного плавания открывается верхний рубочный люк, и ты получаешь возможность глотнуть свежего морского воздуха! Мы, в общем-то, никогда не жалуемся на воздух, которым дышим в лодке. В него постоянно добавляется кислород, из него убирается углекислый газ. За составом воздуха в отсеках следит химическая служба лодки. Но когда вдохнешь настоящего морского воздуха, сразу понимаешь, что разница есть и разница – огромная!Вот и сейчас я выбираюсь наверх в ограждение рубки и с наслаждением, всеми легкими, вдыхаю воздух Средиземки. Правда, меня тут же начинают со всех сторон активно «обкуривать». Да и ничего не видно отсюда, из ограждения рубки. Поступаю я в таких случаях очень просто: поднимаюсь еще выше – на площадку, где стоит сигнальщик. Вот отсюда уже открывается прекрасный вид. Вокруг нас – безбрежная темнота вечернего моря. Море спокойно и величественно. Слева от нас на якорях стоит плавбаза, к которой мы пришвартовались. На ее высокий борт с корпуса лодки перекинут крутой трап. Справа, чуть вдали светятся огни еще трех кораблей, стоящих на якорях. На одном из них сверкает слишком много огней для военного корабля. Я спрашиваю у сигнальщика, что это за судно (кстати, если военный – то корабль, судно – это гражданское, и ударение на букве «у», а не на букве «о» – это неграмотно!). Сигнальщик объясняет, что это плавучий госпиталь. Над нами опрокинулось черное звездное небо с узеньким серпиком луны. Таким черным и таким звездным оно бывает только на юге. О борт лодки тихо и ритмично плещет вода. На море штиль. Полная идиллия! Старпом, который вместе с вахтенным офицером стоит на мостике, разрешает желающим спуститься на корпус лодки. Женька, Виталик, я и еще несколько человек немедленно этим пользуемся. Обычно в море такие вещи без крайней необходимости не разрешаются – корпус не такой уж высокий и при волнении моря людей с него может смыть за борт. Но в такую тихую погоду, да еще при стоянке лодки на месте – это неопасно. К тому же старпом хочет, чтобы весь экипаж успел выйти на перекур – неизвестно, сколько нам дадут побыть на поверхности. На корпусе лодки неожиданно нахожу нескольких трепещущих рыбок. Откуда они здесь взялись? Вопрос выясняется очень быстро – почти одновременно на корпус шлепаются еще две маленьких рыбешки. Это летающие рыбы, залететь на низкий корпус лодки им удается, а вот слететь с него, естественно нет. Помогаю им – сбрасываю в воду. В это время с плавбазы по трапу спускается командир. На мостике он что-то коротко говорит старпому, и тот приглашает всех офицеров собраться на совещание в кают-компании. Неохотно возвращаемся в лодку. Совещание проходит очень коротко. Командир сообщает новости. Во-первых, через час офицеры штаба эскадры проведут смотр подводной лодки. Во-вторых, после этого на лодку загрузят свежие овощи и фрукты! И, в-третьих, с понедельника начинаются учения, в которых мы примем участие. Завтрашний день – воскресенье – нам оставляют для отдыха. День двадцать восьмой После совещания наша смена заступает на вахту. Почти тут же на пульт прибегает Вася. Перед предстоящим смотром корабля он горит желанием проверить, в каком состоянии у меня партийная документация. Мысленно хвалю себя за то, что не поленился написать протокол партсобрания сразу же после него. Отдаю всю документацию Васе, и он со скоростью Бетмена улетает к себе в каюту. Мы наводим идеальный порядок на пульте и прячем все, чему на нем быть неположено. Тут уж, никаких скидок не будет! Смотр корабля обычно для того и проводится, чтобы доказать нам, как у нас все плохо. Тем более надо учесть, что смотр проводит не штаб родной дивизии, а посторонние люди. Перед смотром опять объявляется боевая тревога. На пульт прибывает комдив, в центральном посту его сменяет по тревоге командир БЧ-5. Вскоре из энергетических отсеков сообщают, что в корму прошла группа чужих офицеров в сопровождении старпома. Смотр начинается с кормы, с седьмого отсека. Минут через тридцать проверяющие добираются и до нас. Обязанности между ними распределены заранее. Флагманские офицеры БЧ-5 проверяют вахтенные журналы, два у управленцев и один мой; содержание техники (правда, я не очень понимаю, что они могут здесь проверить – у них же совершенно другая специализация) и техническую документацию на системы и приборы. И я опять мысленно хвалю себя, – как я догадался заполнить ее несколько дней тому назад? Ведь понятия не имел, что мы будем всплывать, и тем более, что нас будут проверять! Даже комдив испуганно смотрит на меня, когда проверяющие требуют показать им техническую документацию. Но я спокойно протягиваю им паспорта и формуляры на приборы, и, когда они углубляются в их изучение, еле заметно подмигиваю комдиву. Остальные офицеры проверяют все, что ни лень: заглядывают за приборы, проверяют отсутствие пыли на них, ну и так далее. Проверяйте, проверяйте – большую приборку мы делали два предыдущих дня подряд. Наконец, один из них заглядывает за носовой щит пульта и вылазит оттуда с выпученными глазами. Дело в том, что там, в небольшом промежутке между щитом и носовой переборкой пульта расположен небольшой диванчик. Диванчик этот нештатный, то есть проектом лодки не предусмотрен. Но, с незапамятных времен, все экипажи заказывают заводу-изготовителю лодок такие диванчики. Оплата работ производиться универсальной военно-морской валютой – спиртом. Диванчик у нас сегодня тщательно заправлен одеялом и на нем лежит подушка в чистой наволочке. Проверяющему, видимо, кажется, что он ущучил нас: ага, мол, на вахте спите. Но мы готовы к ответу на этот вопрос, успели придумать, пока наводили порядок на пульте. – При стоянке в базе на пульте несет вахту дежурный по ГЭУ. Здесь он спит ночью, так как каждые четыре часа должен включать приборы и записывать их показания в вахтенные журналы, – бодро докладывает Женька. Разочарованный проверяющий вопросительно смотрит на комдива, но тот подтверждает, что все именно так и обстоит. На этом проверка на пульте заканчивается, и вся компания удаляется. С ними отправляется и комдив, так как он должен присутствовать при проверке энергетических отсеков: реакторного и турбинного. Мы облегченно вздыхаем. Вообще, надо сказать, что эта проверка проигрышна для лодки изначально. Штаб эскадры привык проверять надводные корабли, на которых все, как говорится, блестит и сверкает, во всяком случае, к очередной проверке. На подводной лодке никогда не наведешь такого же порядка, и причин здесь много. Это и теснота в отсеках, и наличие в трюмах какого-то количества воды – от нее не избавиться никакими силами, и замкнутость пространства – в нем всегда есть пары смазочных масел, а они, естественно, будут оседать на металлических поверхностях и создавать на них тончайшую масляную пленку, и многое другое. Надеемся на то, что комиссия сумеет, точнее говоря – захочет, это понять. Тройка – четверка, полученная за смотр лодки, нас вполне устроила бы. Мы не учли только одного. Когда проверка уже подходила к концу, и проверяющие были в первом, торпедном отсеке, какой-то самый дотошный из них сумел залезть в самый дальний и недоступный угол за торпедными аппаратами и обнаружил там... сохнущие носки! Вообще-то, в автономке всем выдается постельное и нижнее белье разового пользования: поносил неделю, помылся в бане и надел все новое и чистое, а старое выбросил. Но носки многие меняют чаще, и тогда их приходится стирать. Вот и постирал какой-то чистоплотный матросик, и повесил сушить там, где, как он был уверен, никто их никогда не найдет. Так нет же, нашли! Лучше бы они еще килограмм пыли нашли!! Но носки, да еще на торпедном аппарате!!! Но, так или иначе, смотр на этом заканчивается. Чего больше всего не любят на флоте, так это смотров, как строевых, так и смотров корабля. А раз смотр закончен, то хуже уже не будет. Комиссия, с чувством выполненного долга, уходит на плавбазу. С ними на «разбор полетов» уходит и командир. А экипаж переходит к более приятному занятию. Пока мы стоим на вахте, вторая и третья смена занимаются погрузкой свежих продуктов. Погрузка длится около часа. Центральный по нашей просьбе комментирует, что именно грузят: картошку, огурцы, помидоры, яблоки, персики, кабачки, баклажаны, арбузы, яйца. Каждое наименование радует: у нас свежие овощи уже закончились, а фруктов мы вообще не видели. Неплохо живет средиземноморская эскадра! А почему бы и не жить, если можно зайти в какой-нибудь порт на Средиземном море, все равно в Африке или в Европе и купить все это по смешным ценам. Естественно, что заходит не вся эскадра целиком, естественно, что не в любой порт, а в заранее назначенный, но все же, все же, все же... Вот оно преимущество надводников! С подведения итогов командир возвращается печальный. За смотр лодки нам поставили два балла! Конечно, вопрос решили злополучные носки. Кроме этого обсуждался ход будущих учений. Мы в них будем участвовать «за наших», то есть на стороне эскадры. Задача обнаружить и уничтожить, конечно же, условно, подводную лодку «противника». Эскадра будет себе потихоньку курсировать в определенном квадрате и искать эту лодку. Мы идем впереди всей эскадры и выполняем ту же задачу. Все бы ничего, да вот есть одна проблема. В качестве противника выступает лодка самого нового проекта, то есть – типа. Эти лодки считаются на флоте самыми малошумными на сегодняшний день. Наша лодка, хоть и не очень старая, шумит погромче. Командующий эскадрой, по словам командира, махнул рукой и сказал, что эта задача для нас невыполнима! Силы не равны. А кто-то из офицеров штаба добавил: «Тем более, что у них носки на торпедных аппаратах сушат!». Короче, не потоптался по нам только уж совсем ленивый. Все это командир рассказывает нам за завтраком. Но еще до этого, на нашей вахте мы отходим от плавбазы и в пять часов двадцать минут погружаемся. Дневную вахту на пульте мы посвящаем чтению газет. Замполит взял в политотделе эскадры большую пачку последних газет и неосторожно похвастался передо мной. Выражение «последние газеты» – вовсе не означает, что они вчерашние. Газеты примерно недельной давности, – не трудно понять, что почту на эскадру доставляет вовсе не почтальон Печкин на велосипеде. Но я уже говорил, как мы относимся в автономке к новостям. Поэтому, мы внимательно прочитываем все газеты от корки до корки. После этого я собираю их все и отдаю Виталику:– Вперед! – Куда вперед? – пытается, не очень естественно, удивиться он. – Сводка Совинформбюро! Виталик стонет, как от зубной боли, но быстро понимает неотвратимость этой работы и берет газеты. Именно для этой цели я забрал у Васи ВСЕ газеты, – конкуренция нам не нужна! Вечером в воскресенье объявляется банный день. Вчера мы не успели его провести, а следующий будет нескоро. После бани – можно почитать. Рекордно долго я в этот раз читаю Моонзунд! «За извечной тревогой брандвахты, что стелется по горизонту низкими тенями сторожевиков, далеко за волноломами гаваней и пустынями расхлябанных рейдов, там – уже в плеске вод и обжигающих ветряных визгах, – там люди живут особой жизнью, наполовину отрешенные от обыденной суеты берега». Пожалуй, это и про нас тоже. Закончил читать «Моонзунд» – надо отдать Васе, обещал! День тридцать первый Сегодня среда. В понедельник в назначенное время начались учения. Сейчас мы идем заранее назначенным курсом, и акустики внимательно прослушивают горизонт. Пока никого обнаружить не удается. Может быть, мы действительно не сможем обнаружить эту лодку? Но ведь американцев-то мы обнаруживаем! За понедельник и вторник доделал-таки четвертый блок прибора и начал пятый. С пятым сразу встал вопрос. Дело в том, что это блок питания всего прибора. Для него нужно подобрать трансформатор. У меня есть большой набор разных трансформаторов, но подходящего, как назло, нет! Поэтому хожу по всему кораблю и упрашиваю всех, кто связан с электроникой, показать мне какие-нибудь трансформаторы. Показывают, но пока ничего подходящего не нахожу. Замполит опять пристал с партбюро и партсобранием. Теперь он хочет обсудить наши задачи на учениях. Еле уговорил его, и то с помощью командира, провести только партбюро, а партсобрания не проводить. Провели партбюро, и на ночной вахте я быстренько нацарапал протокол. На этой же вахте на пульт приходит механик. Садится, как всегда, на правый диванчик, предварительно протянув мне какой-то листок: – Почитай как член комиссии по рационализаторской работе. Загадочное начало. Беру листок, – оказывается рацпредложение. Автор – старший лейтенант Лебедев – командир электротехнической группы второго дивизиона. Все предложение умещается на половинке тетрадной странички. Товарищ Лебедев предлагает для какого-то из своих приборов сделать выпрямитель электрического тока мостового типа, после чего, якобы, прибор будет надежней работать. Все. Больше ничего. Удивленно смотрю на механика. Он проверяет вахтенные журналы управленцев. Когда он заканчивает, спрашиваю: – Что это за чушь? – Вот я и пришел с тобой посоветоваться. – Это вообще не рацпредложение! – отвечаю я, – ни обоснования, ни объяснения. Из чего следует, что прибор станет работать надежней? Не указано даже, какие диоды нужны для выпрямителя. Я уже не говорю, что и схемы нет. Впрочем, почему именно пришел с этим ко мне механик, мне понятно. Он – бывший командир электротехнического дивизиона, и ему не хочется, неудобно просто, подводить своих бывших подчиненных и самому отказывать им. – В принципе, – говорит он, – я с тобой согласен. Я пришлю его к тебе, а ты ему объясни. Я тебя поддержу. – Он явно хочет, чтобы инициатива в разговоре с Лебедевым исходила от меня. Я его вполне понимаю и соглашаюсь на такой вариант. Механик уходит. За последние дни у меня, вернее у нас, появилась еще одна неотложная задача. На следующее воскресенье назначен «День первого дивизиона». Что это такое? В автономке по воскресеньям проводятся дни всех боевых частей и дивизионов – что-то вроде профессиональных праздников. Именинники готовят к этому дню радиоконцерт по заявкам или радиогазету, стенгазету, какие-то юмористические газеты, в общем – кто что умеет. Для них же, в ответ, печется праздничный пирог, только они имеют в этот день право на заказ кинофильмов, ну и так далее. У нашего дивизиона свой коронный номер – юмористическая радиогазета. Делаем ее мы с Гришей Самойловым и делаем уже не первую автономку. У нас даже есть постоянные рубрики, которые имеют большой успех. Одна из таких рубрик, которая тянется уже четвертую автономку, – рассказ про питекантропа Ваню. Короче, надо садиться и готовить радиогазету. Женька и Виталик взялись выпустить стенную газету. Остальные без работы тоже не скучают. В пятнадцать часов, на нашей дневной вахте звучит ревун боевой тревоги. Контакт! Мы радостно потираем руки. Во-первых, баллы нашей смене, во-вторых – конец учений. Но уже в пятнадцать двадцать дается отбой. Акустики ошиблись, ложный контакт. Такое бывает. Может быть, это была стая дельфинов, может быть, – надводный корабль. Прислушались повнимательнее – сигнал не тот. Не похож он на звук работающей турбины атомной подводной лодки. После смены с вахты идем пить чай, по пути я пытаюсь торжественно вручить Васе протокол партбюро, а он отмахивается: «Потом, потом!». Вот это да! Был бы я женщиной – хлопнулся бы от удивления в обморок. На обратном пути, в пятом, электротехническом отсеке в засаде меня уже поджидают Лебедев и вахтенный механик третьей смены – командир третьего дивизиона. Для подкрепления, видимо, они взяли еще и Васю Свирина, управленца из третьей смены. Начинают обвинять меня в том, что вот, мол, мои рацпредложения проходят, а их предложения я зажимаю. Протягиваю листок с рацпредложением комдиву-3. – Юра, ты сам был киповцем, скажи это рацпредложение? Юра недолго читает и говорит: – Ну, в таком виде – нет, надо доработать, а в принципе... – А я разве не согласен в принципе? – перебиваю его, – пусть дорабатывает. Могу даже перечислить, что именно надо доделать. Первое – объяснить, почему именно надежность прибора возрастет. Второе – подобрать нужный тип диодов по напряжению и по току, а для этого надо знать величину тока, в схеме прибора. Третье – нарисовать схему мостового выпрямителя, ведь там, наверное, кроме диодов должен стоять какой-нибудь фильтр? Такое количество работы Лебедева не устраивает, и он заводится: – А почему вчера приняли рацпредложение у Лукина? Я видел это «рацпредложение». Его подал матрос Лукин. И предложил он там сделать из жести небольшой поддон и подвесить его под подшипником, из которого масло постоянно капало на палубу. Цель – не вытирать масло с палубы по двадцать раз за вахту, а два – три раза сливать его из поддона. – Да потому что он матрос, – уже возмущаюсь я, – а ты офицер, между прочим, с высшим инженерным образованием! И тебе подавать предложение на уровне матроса с неоконченным средним – стыдно. Его поощрять надо уже за то, что он подумал; пусть простенькую вещь, но сделал, кстати, он ее действительно сделал, а ты свое предложение не внедрил. Вот за это ему очки и дают. Поддон останется, а рацпредложение его, в комиссию по рацработе дивизии никто, естественно, не понесет, а твое – понесут. Рассказать тебе, что там механику на это скажут? – Пусть мое тоже выкидывает, – продолжает возмущаться Лебедев, – я его тоже только для очков подавал. – Нет, тебе я «для очков» подавать рацпредложение не дам. Я его не приму, и другие члены комиссии не примут. Механик уже против. Юра, или ты считаешь, что примут? – обращаюсь я к комдиву-3. – Нет, не примут, – честно отвечает Юра. Я отдаю им бумажку с «рацпредложением» и иду в каюту, где мы с Григорием садимся за первые прикидки будущей радиогазеты. Определяемся, какие разделы будут в ней на этот раз, что и как в этих разделах нужно сделать и кто из нас будет готовить каждый раздел. То есть, – проводим стратегическое планирование. Работаем до ужина, а после ужина я чувствую, что устал после всех сегодняшних волнений, споров и работ, и поэтому сразу, даже не читая книгу, ложусь спать, что со мной бывает не очень часто. День тридцать второй Он начинается продолжением спора с Лебедевым. Тот, сменившись с вахты, приходит к нам на пульт и продолжает вчерашний бесполезный разговор. Боже, да я бы за это время просто довел рацпредложение до приемлемого вида. Нет, он продолжает доказывать, что раз приняли рацпредложение матроса, то должны принять и его, старшего лейтенанта Лебедева, предложение. В конце концов, из себя выходит уже Женька, и мы, общими усилиями, выгоняем Лебедева с пульта. Вообще на лодке его многие не любят. У нас очень дружный и спаянный офицерский коллектив. Мы можем не пылать любовью к кому-то из офицеров, но находить общий язык и элементарно понимать друг друга, как правило, умеем. С ним же, общего языка не может найти никто. У него даже друзей нет среди наших офицеров. Он, на мой взгляд, очень эгоистичен, чтобы с кем-то дружить и не пытается этого скрывать, хотя бы для приличия. Ну, да ладно, хватит на эту тему. Сегодня я не раскладываю свои приборы и схемы, а продолжаю думать над радиогазетой. Мне нужно придумать продолжение истории питекантропа Вани. Сюжет, на мой взгляд, может быть примерно таким. Надо обыграть почти стопроцентное сходство конструкций ядерной энергетической уста- новки и обыкновенного самогонного аппарата, но сразу об этом не говорить. Начать вот так: Ваню осеняет озарение, он уходит от жены и от тещи на берег океана и из подручных средств пытается создать что-то непонятное. Там должны присутствовать все составляющие самогонного аппарата и в то же время – ядерной энергетической установки: котел, кипящий на костре, трубки, змеевики и прочие причиндалы. Но коварная теща его, естественно, выслеживает и в самый разгар работы набрасывается с дубинкой на него и его аппарат, обзывая его при этом «проклятым самогонщиком». Аппарат она, конечно разрушает. Последняя фраза должна звучать так: «Как знать, не будь Ванина теща такой технически отсталой (ну прям, как питекантроп!), и, может быть, ядерная энергетическая установка появилась бы на Земле на несколько тысячелетий раньше?» Это конечно, только общая идея. Над текстом еще надо работать. На дневной вахте ко мне присоединяется и Гришка. Заглянувший в это время на пульт Вася, интересуется, чем это мы заняты. Ну как же, собрались больше трех человек, к чему бы это? Мы объясняем ему в общих словах наш замысел, и довольный Вася нас хвалит: – А что, решение ничего! Кстати, до его прихода замполитом на нашу лодку, нашего питекантропа звали Васей. Естественно, пришлось имя изменить. Но Васе мы об этом не говорим. И тут, в тринадцать тридцать опять ревет ревун! Вася убегает в центральный пост, Гриша в свой – турбинный отсек. Не успевают еще они закрыть за собой дверь пульта, как из «Каштана» начинают сыпаться команды: – Боевая тревога! Торпедная атака! Первый, второй торпедные аппараты к выстрелу приготовить! Называется все это – торпедной атакой из дуэльной ситуации. Бывает это только в случае, если лодка, обнаруженная нами, идет прямо на нас. При этом некогда долго следить за ней и выяснять, куда она пойдет дальше. Мы ведь не знаем, обнаружила она нас или еще нет. А значит, чья-то победа и, соответственно, чья-то смерть вполне может зависеть от того, кто первым выстрелит. Это – дуэль, и сейчас – мы ее участники! Сейчас центральный пост пытается, как можно скорее, определить точное местонахождение цели, то есть пеленг на нее и дистанцию, а также ее курс и скорость. Но для этого не делается так много замеров, как я рассказывал раньше. Все подчинено одной цели: быстрее, быстрее, быстрее. И уже через минуты звучит очередная команда: – Первый, второй торпедные аппараты товсь… – Первый, второй аппараты пли! Правда, к командам добавляется еще одно чрезвычайно важное слово – «УСЛОВНО». Все маневры, как нашей, так и чужой лодки заносятся на карты и в вахтенный журнал центрального поста. Это все должно стать подтверждением и доказательством правильности наших действий. Будут и другие подтверждения. Мы срочно всплываем на перископную глубину. Оттуда, во-первых, через специальное устройство, очень напоминающее маленький торпедный аппарат, выстреливается сигнальная ракета, назначенного для нас цвета, и во-вторых, дается радиограмма на корабли эскадры о проведенной нами торпедной атаке. В ответ, минут через десять томительного ожидания, мы получаем приказание прекратить действия по плану учений и следовать к месту встречи с эскадрой, назначенному нам заранее. День тридцать четвертый На место встречи мы приходим через двое суток. Мы могли бы прийти гораздо раньше, но встреча назначена на определенное время, и мы ждем этого времени. В двадцать часов пятьдесят шесть минут мы всплываем недалеко от берегов Египта. Наверху сильно штормит. Нас качает. Корабли эскадры уже ждут нас. Но вот пришвартоваться, при такой качке, мы не сможем! В течение часа нас болтает на крутой волне. В конце концов, штабом эскадры принимается решение: не швартоваться, и результаты учений до нас доводятся радиограммой. В двадцать два тридцать мы погружаемся, и после этого командир по «Каштану» объявляет решение командующего эскадрой всему экипажу. За учения мы получаем пятерку, оценка за смотр корабля поднимается с двух до четырех (!) баллов. Командующий эскадрой объявляет благодарность всему личному составу корабля и обещает доложить в штаб ВМФ о наших отличных действиях на учениях! Короче – все в восторге! Ну что ж, будут знать наших! Но это все было уже в конце дня. А с утра мы с Гришей занимались записью радиогазеты. Причем делали все это в аварийном порядке с ноля часов и до семнадцати. Причина такой аварийной работы была в том, что записанный нами вчера окончательный вариант радиогазеты «не пошел». Случилось это потому, что нам захотелось сделать настоящий шедевр чуть ли не на профессиональном уровне. Мы накладывали записи друг на друга, мы писали одновременно с проигрывателя и двух магнитофонов на третий. В общем, чего мы только не делали! Но при этом мы не учли, что на плохонькой любительской аппаратуре, которая была в нашем распоряжении, такие вещи делать нельзя. С каждой очередной перезаписью качество звука становилось все хуже и хуже. В результате последний вариант слушать было просто невозможно – магнитофон бубнил что-то совершенно нечленораздельное. Наш проект оказался на грани провала. Вот мы и решили – начать все сначала. А для этого пришлось кое-какие фрагменты, которые мы уже поспешили стереть, записывать снова, ну и так далее, и тому подобное. Короче, в течение этого дня мы выполнили по новой работу, над которой бились четыре предыдущих дня. В таких заботах и прошла эта суббота до самого всплытия в двадцать пятьдесят шесть. После погружения, в двадцать два тридцать я завалился на часочек поспать на том самом диванчике за пультом, который так возмутил проверяющего на смотре корабля. День тридцать пятый С диванчика меня поднял Женька, когда они с Виталиком пришли заступать на вахту. Даже на развод вахты я не ходил. Вахта прошла очень спокойно. Мы пили чай и слушали еще раз радиогазету. Вернее, это я слушал ее в который уже раз, Женя и Виталик слышали ее впервые. Сейчас – они были судьями или экзаменаторами, и я ждал их оценки. Оценили они газету на пять, и я был удовлетворен – не зря мы с Григорием вчера не спали круглые сутки. После завтрака, в четыре часа я завалился спать и мертвым сном проспал до самого обеда. Перед обедом на средней палубе второго отсека ребята из нашего дивизиона развесили все, что мы успели выпустить к своему празднику, а я установил в кают-компании магнитофон и, подключив его к «Каштану», включил на весь корабль нашу радиогазету. Кроме истории про питекантропа Ваню там было еще много чего интересного. Был там раздел, который назывался «Интервью». Подготовлен он был таким образом: мы с Григорием ходили по лодке и просили ответить на наши вопросы самых разных людей: офицеров, мичманов, матросов. Их ответы записывали на пленку, а потом мы под эти ответы подставляли другие вопросы. Иногда получалось смешно, иногда не очень. Например, механику мы задали вопрос (фактически), как бы он отнесся к рационализаторскому предложению, которое бы позволило увеличить скорость лодки в два раза. Он, понимая, что газета шуточная и вопрос тоже шуточный, ответил, что с удовольствием принял бы такое предложение, так как скорость это очень важная характеристика корабля. А потом мы подставили ему другой вопрос: «Как бы вы отнеслись к рацпредложению переставить винт с хвоста лодки в нос, ведь у самолета винт в носу, а скорость у него выше, чем у нас?» Васю спросили, одобрил бы он инициативу личного состава первого дивизиона по конспектированию трудов классиков марксизма-ленинизма сверх обязательной программы политзанятий. Вася с полной серьезностью одобрил такую инициативу и сказал, что предложил бы другим боевым частям и дивизионам поддержать ее. А подставили вопрос, как бы он отнесся к конспектированию первым дивизионом Большой Советской энциклопедии в полном объеме. Было еще много вопросов и офицерам, и мичманам, и матросам. Только командиру мы, из уважения к нему, новый вопрос не подставляли, и он серьезно ответил на действительно заданный вопрос. В общем, вот такое было интервью. Все посмеялись над ответами, причем и над своими тоже. Один Вася обиделся. Но в общем, радиогазета прошла на ура!После дневной вахты, когда мы пришли пить чай, на столах в каюткомпании лежали два больших пирога с надписью поверх варенья: «Первому дивизиону». Такие же пироги достались мичманам и матросам нашего дивизиона. Вообще на офицерскую кают-компанию обычно печется один пирог, но в первом дивизионе девять офицеров из двадцати пяти всего на лодке. Поэтому для нас испекли два пирога. Естественно, мы сразу же попросили Арутюняна – помните, это наш вестовой – разрезать каждый пирог на тринадцать равных частей, – по куску всем офицерам и кусок ему самому. После чая мы, по праву именинников, заказывали кинофильм. Вопрос этот мы обговорили заранее и заказали «Иван Васильевич меняет профессию». Когда после фильма я возвращался к себе, меня встретил во втором отсеке мичман Егоров. Он связист, мы с ним часто помогали друг другу запчастями, радиодеталями и в служебных, и в личных целях. – Владимир Антонович, вы не такой искали? – и он протянул мне трансформатор именно такой мощности, какая мне была нужна, – обмотки, конечно, прийдется перематывать, но это же для вас не проблема? – Ну, спасибо, Витя, вот обрадовал! Я у тебя в долгу. – Нет, не в долгу, это – вам подарок на день первого дивизиона, я его вчера нашел в запчастях, но отдать решил сегодня. Я еще раз от души поблагодарил его. Какие, все-таки, великолепные ребята служат на нашем «пароходе»! В этот день была еще баня, но это уже не в честь нашего праздника, а просто потому, что вчера мыться было некогда. После бани мы еще раз нарушили дисциплину и открыли еще две бутылочки коньячка на все смены в честь нашего праздника. Вечером беру в руки следующую взятую с собой в автономку книгу. На этот раз – это «Баязет» все того же Пикуля: «В книгах, прочитанных в далеком детстве и снова встреченных уже в зрелом возрасте, всегда есть какая-то нежная прелесть, словно в первой любви». Прочитайте книгу, которая нравилась вам в юности и вы поймете справедливость этого утверждения! Вот так он и прошел – «День первого дивизиона». День тридцать девятый На ночной вахте наматываю новые обмотки на трансформатор – под нужные мне напряжения питания. Помучился я, правда, с его разборкой, но, в конце концов, все получилось. Мне надо намотать три разных обмотки. Пока мотаю только первую. Простенький радиолюбительский намоточный станочек, который я когда-то купил в отпуске, очень мне помогает, если бы я мотал вручную, провозился бы с этим неделю. А со станком к концу вахты я заканчиваю первую обмотку. Две других – гораздо меньше по количеству витков, поэтому с ними я справлюсь быстрее. Сегодня на вахте мы с огромным удивлением вспоминаем, что прошел первый месяц автономки, а мы и не заметили из- за всех этих всплытий, учений, погружений. После завтрака – командирский фильм. Повторно смотрим «А зори здесь тихие», обе серии подряд. Но и после фильма никто не расходится, народ выражает желание еще раз прослушать радиогазету. Приношу магнитофон и включаю, теперь уже – только на кают-компанию. Все опять смеются, причем и Вася над собой тоже смеется, видно понял свою прошлую ошибку. Длится все это столько, что когда я возвращаюсь в каюту, времени на сон остается совсем мало. Но поспать, хоть немного, все же надо. На дневной вахте наматываю вторую обмотку. Сначала хотел взяться за последнюю – третью, но, поняв, что не успею домотать ее до конца, начинаю работать над схемами выпрямителей и стабилизаторов для блока питания. Виталик тоже занят делом, причем, очень важным. В воскресенье предстоит «Средиземноморская олимпиада». Такая олимпиада проводится в каждой автономке. Это спортивные соревнования между сменами. Понятно, что на подводной лодке соревнований по бегу на длинные дистанции или по прыжкам с шестом не устроишь. Поэтому у нас есть шесть видов спорта: подтягивание на перекладине, отжимание от палубы, приседание на одной ноге, шахматы, козел и шеш- беш (или коша) – это такая хитрая восточная игра. Так вот, перед проведением такой олимпиады, каждая боевая смена подает официальную заявку на участие в соревнованиях. В заявке пишется, кто, конкретно, и в каких видах спорта будет выступать, защищая честь своей смены. Заявку всегда стараются подавать с юмором. Вот мы и решили положить в заявку взятку для судейской бригады. Виталик сейчас эту взятку и готовит. Взятка – денежная, мы взяли пятирублевую купюру, и сейчас Виталик аккуратнейшим образом цветными карандашами переводит с нее на кальку сначала одну сторону, потом на другую сторону кальки – другую. Только вот номинал купюры будет – шесть рублей. Почему именно шесть? Просто пятерку легче всего исправить именно на шестерку. Сегодня среда, поэтому после чая – кинофильм. Смотрим два киножурнала: про парки и дворцы Ленинграда, и про природу средней полосы России. Как ласкают глаз такие «земные» виды после долгого пребывания под водой. Фильм сегодня выбрали – «Жизнь на грешной земле». День сорок второй Итак, сегодня у нас Олимпийские игры. Вчера сдавались заявки на участие в соревнованиях. Мы свою заявку сдали в запечатанном конверте вместе с шестью рублями. Интересно, что скажут судьи, увидев, что внутри? Впрочем, Олимпиада будет во второй половине дня, а на ночной смене я, наконец-то, снова сажусь за свой прибор. Трансформатор я уже полностью собрал и проверил. Нужные для работы прибора напряжения он выдает. Выпрямители и стабилизаторы напряжения для двух каналов питания особых затруднений не вызвали. Теперь пора вернуться к четырем ранее собранным блокам, объединить их в одно целое и подключить к блоку питания. Женька, издеваясь, спрашивает, помню ли я вообще, что я делаю и зачем. Действительно, я столько дней не занимался этими блоками, что можно было и забыть. Я ловлю себя на том, что слишком долго соображаю, что, с чем и как надо соединять. Но, в конце концов, все провода соединяются с нужными им другими проводами и, что самое главное, лишних проводов не остается. Подключаю блок питания и – торжественный момент – включаю вилку, соединенную с первичной обмоткой трансформатора в сеть. Женька: – Ты смотри-ка, свет не погас, и аварийная защита на обоих бортах не упала! Ну, скучно ему просто так сидеть! А я, как назло, не реагирую, на его подначки не отвечаю и спокойно занимаюсь своим делом. Впрочем, я уже говорил, что мы достаточно знаем друг друга, чтобы предсказывать заранее реакцию товарища. Так что, и он не особо рассчитывает на то, что из-за его подначек я полезу на стенку и пройдусь по подволоку (по сухопутному – по потолку) пульта. Теперь надо проверить, как согласуется между собой работа отдельных блоков, их параметры. Сначала проверяю напряжение их питания, – здесь все в порядке, напряжения соответствуют тем, которые выдает блок питания. И я углубляюсь в проверку и настройку блоков, уже собранных в одно целое. И в этот момент, совершенно неожиданно, открывается входной люк пульта, и в него заглядывает круглая физиономия особиста. Особист живет в корме, в шестом отсеке. Для него на лодке не предусмотрена отдельная каюта, и поэтому за ним обычно «резервируют» медицинский изолятор. Это отдельное помещение в шестом отсеке, которое пустует при коротких выходах лодки в море. А вот в автономке его отдают особисту. Это помещение подходит ему по многим причинам. Во-первых, он живет там один. Во-вторых, помещение расположено так, что в него легко войти любому человеку, и никто этого не заметит (имеются в виду его осведомители). В-третьих, особист отсюда может наблюдать за всеми, кто живет в шестом отсеке и держать на контроле нас всех. Я, конечно, не специалист в этих вопросах, наверняка особист приведет еще десяток причин, по которым он живет именно здесь. Но главное в том, что о его появлении на пульте нас никто не может предупредить заранее, как скажем о появлении замполита, ведь он идет из кормы и не проходит через энергетические отсеки. Вот сейчас он и залазит на пульт. Вежливо здоровается и даже спрашивает разрешения зайти к нам в гости. Смотрит, чем я занимаюсь, но я не бросаюсь ему объяснять – ремонтирую матчасть и все тут. Особист садится на правый диванчик, недолго рассматривает приборы пульта, а потом спрашивает: – Ну, и кто из вас такой умелец? Мы удивленно переглядываемся, потом вопросительно смотрим на него. – Я спрашиваю, кто фальшивомонетчик? – поясняет особист. Мы хорошо понимаем, что вопрос, скорее всего шуточный, – ну какую опасность может представлять купюра, переведенная на кальку. А все же, с особистами шутки плохи. Кто его знает, что у него на уме. Поэтому Женька пытается разделить ответственность поровну на всех. Но особист не принимает широкого Женькиного жеста и продолжает допытываться, кто именно рисовал купюру. Виталик честно признается, что это его работа. После этого признания особист смягчается: – Я понимаю: шутки шутками, но вообще вы с этим поосторожнее. Мало ли как можно все это повернуть! Посидев на пульте еще минут десять, поговорив о том, о сем, особист уходит, а мы ошалело смотрим друг на друга. – Ну и ну! – наконец говорит Женька, – погуляли! И мы все втроем как-то не очень весело смеемся. Наш олимпийский дебют начинается в семнадцать часов, после чая. К этому времени вторая и третья смены уже борьбу между собой закончили, и мы знаем их результаты. Я, согласно поданной заявке, участвую в трех видах программы: отжимание, подтягивание и шахматы. С кошой и козлом у меня дело обстоит хуже. Я вообще по характеру тугодум, – могу принимать правильные решения, если есть время подумать, а в эти игры надо играть быстро. Подтягиваюсь я пятнадцать раз, отжимаюсь – двадцать. В шахматы я и Женька сыграли одинаково: по одной партии проиграли, по одной выиграли. В общей сложности первое место досталось второй смене. Мы заняли второе, а третья смена – третье место. Сразу же после ужина в первом отсеке собираются крутить фильм, но тут по «Каштану» объявляют, что меня срочно вызывают на пульт. Прибегаю на пульт, за мной приходит и комдив. Сан Саныч объясняет, что ни с того, ни с сего на левом борту кратковременно проскочил сигнал АЗ второго рода. По таким сигналам стержни аварийной защиты не падают в реактор, вниз опускаются только стержни автоматического регулирования и быстро понижают мощность реактора. Кроме этого, на табло аварийной защиты загорается красная лампочка, которая показывает, по какому именно сигналу произошло срабатывание защиты. Таких сигналов может быть несколько. Так вот, самое главное, что никакой сигнал на табло не высветился. А так быть не должно, если сигнал прошел, то должна загореться соответствующая лампочка и сама погаснуть она не сможет. Ситуация непонятная. Я как всегда достаю монтажные схемы СУЗ и начинаю прослеживать по ним цепочку прохождения подобных сигналов. Я знаю эту цепочку наизусть – слишком это важная вещь, но все равно посмотреть лишний раз на схему не вредно. Кроме того, я жду, в надежде, что сигнал проскочит еще раз, и я смогу как-нибудь определиться, что же собственно происходит. Но сигнал, как всегда, когда его ждешь, не желает больше появляться. В десять часов, посоветовавшись с командиром дивизиона, обговорив возможные ситуации и дальнейшие действия, мы с комдивом уходим с пульта, доложив предварительно в центральный пост о ложном срабатывании блоков аварийной защиты – БАЗов. День сорок пятый Торжественный день! Если предварительный срок нашего плавания – три месяца – не изменится, то сегодня как раз половина автономки. Сегодня же подводятся итоги первого этапа соревнования. С завтрашнего дня подсчет очков начнется с нуля. На ночной вахте я обдумываю, как и из чего сделать корпус своего прибора. Прихлебывая кофеек с печеньем, рисую в черновой тетради эскизы корпуса и внешний вид передней панели. Настройка прибора на макетной плате практически закончена, последние операции буду проводить уже на собранном в собственном корпусе приборе. Прикинув разные варианты корпуса, решаю, в конце концов, использовать готовый корпус блока одного из каналов уровнемера УЗУ. У меня есть лишние, неисправные блоки, один из них можно разобрать. Он представляет из себя уже готовую коробку, придется только сделать для него переднюю панель из текстолита. Приношу на пульт из каюты блок УЗУ и начинаю распаивать его. Потом вырезаю из текстолита переднюю панель и аккуратно размечаю ее. В ней нужно просверлить и вырезать многочисленные отверстия под органы управления прибором. За этим занятием проходит вся ночная вахта. После завтрака смотрим «командирский» фильм – «Розыгрыш». Вася отдает мне «Моонзунд», я давал ему читать, и тут обнаруживается, что на него (не на Васю, а на «Моонзунд») уже образовалась порядочная очередь. Первым просит почитать командир, и я, конечно, даю ему книгу. Про себя думаю, что теперь, пока все офицеры ее не прочитают, она ко мне не вернется. Ну что ж, зато я могу смело просить книги у кого угодно. На дневной вахте позаниматься передней панелью не удается. Коротко рявкает ревун на пульте, и стержни автоматического регулирования реактора левого борта судорожно бросаются вниз. Тут же следует запрос из центрального: «Что случилось?» – у них тоже есть сигнализация срабатывания аварийной защиты реакторов. А случилось то же, что и три дня тому назад – кратковременное и совершенно непонятное прохождение сигнала АЗ второго рода. А я-то уже понадеялся, что все кончилось, и больше таких сюрпризов не будет. Докладываю комдиву по телефону, что произошло и думаю, что по этому поводу я могу предпринять. Ну, во-первых, мож- но заменить блоки аварийной защиты – БАЗы – резервными. Для этого не надо выводить реактор из действия. БАЗы, как и остальные секции системы СУЗ продублированы, и их можно менять по одному, по очереди обесточивая. Но неплохо бы сначала разобраться, в чем же все-таки дело. Поэтому сначала я открываю крышку бортового щита и подсоединяю к выходу обоих БАЗов по тестеру. Остаток вахты сижу, уставившись на стрелки приборов, и надеясь уследить за прохождением этого аварийного сигнала. Вообще-то, надежды довольно призрачные, – уж слишком быстро проскакивает этот сигнал, стрелки приборов просто не успеют на него отреагировать. Но я, все же, сижу над тестерами. Мой взгляд на них точно подходит под пословицу про барана и новые ворота. БАЗы откровенно издеваются надо мной, – стрелки приборов стоят не шелохнувшись. В таком состоянии и сдаю вахту Игорю. Теперь ему прийдется играть роль барана. Но когда я возвращаюсь с обеда, в третьем отсеке мне передают, что меня просили зайти на пульт. Игорю повезло больше, чем мне, если только это можно назвать везением. Снова проскочил короткий сигнал АЗ, а обе стрелки, как я и ожидал, не шелохнулись. Ну что ж, остается менять БАЗы. Докладываю комдиву, он соглашается, и мы с Игорем приступаем к замене секций (в который уже раз за эту автономку!). На замену обеих секций уходит около получаса. После этого я еще полчаса сижу на пульте в ожидании каких-нибудь результатов, но все тихо. Интересно, устранили мы неисправность, или она еще проявит себя? Так или иначе, сидеть дальше бессмысленно, и я ухожу в каюту. А в соцсоревновании мы заняли только второе место, на первое вырвалась вторая смена – позор! День сорок восьмой Передняя панель прибора почти готова, но заниматься ею некогда. Вася все-таки настоял на проведении семинара и поручил мне выступление на нем. Сегодня сижу и готовлю «речь». Конечно, предварительно обложился со всех сторон «Коммунистами Вооруженных Сил» и переписываю оттуда все, что можно. Выступление должно быть рассчитано минут на двадцать, а это – примерно пятнадцать страниц текста. Успокаиваю себя только тем, что за такое выступление Вася не пожалеет очков в соревновании – надо догонять вторую смену, вернее обгонять ее на втором этапе соревнования. В девять часов пять минут нас опять будит сигнал боевой тревоги. Теперь форсируем Тунисский пролив в обратном направлении. Опять те же самые сорок метров воды над головой, и мы медленно скользим по коридору шириной в три и семь десятых километра. Радует одно – мы уже движемся в сторону дома. Еще не домой, впереди еще половина автономки, но, все-таки, – уже в обратную сторону. Отбой тревоги дается в одиннадцать двадцать пять, и мы, лениво поругиваясь, идем на обед. Ругаемся из-за того, что тревога была на чужой вахте, и сейчас, после обеда нам снова возвращаться на пульт. На обед сегодня деликатес – пельмени. Вчера днем всех желающих пригласили в кают-компанию, чтобы их лепить. Мы как раз стояли на вахте, а вторая и третья смена – лепила пельмени. На сто человек экипажа их нужно налепить, по крайней мере, тысячи две, и конечно, одним кокам с этим не справиться. Выпиваем «казенного» сухого винца за успешный проход Тунисского пролива и с удовольствием принимаемся за пельмени. Интендант использует последние овощи, полученные с эскадры, на салатик. На второе рис и отбивные. На третье компот. Вкусный обед немного примиряет нас с жизнью, и на пульт мы приходим уже успокоившись. Правда, пару ласковых слов третьей смене все же говорим, за то, что они просачковали свою вахту. Говоря честно, они и не сачковали вовсе: ведь они в это время тоже сидели по тревоге, только в своих отсеках. Но эта «дежурная» тема, всегда возникает после всех тревог, уже так просто – по привычке. Я опять сажусь за выступление и к концу вахты добиваю его до требуемых пятнадцати страниц. Засекаю время и про себя, но с выражением, его зачитываю. Получается чуть меньше двадцати минут. Но добавлять что-то еще у меня уже нет ни малейшего желания, и я зачитываю его еще раз, но помедленнее. Теперь вроде бы получается нормально. Ну и хорошо! На обеде механик дал мне почитать еще одно рацпредложение. Подал его мичман из химслужбы – Семенов. Интереснейший мужик, флегматик, все делает не спеша, говорит, растягивая слова. Как и все флегматики, очень добродушен и доброжелателен. А какие рацпредложения подает – залюбуешься. Придумывает всякие, порой довольно сложные приспособления по своей специальности и, при этом, разрабатывает их до мельчайших деталей, чертит подробнейшие чертежи со всеми размерами и проекциями. В экипаже его все уважают, хотя иногда и посмеиваются незлобиво над его флегматичностью. С ним был такой случай. Мы сидели в кают-компании, обедали. Там же сидел и его непосредственный начальник – капитан третьего ранга Гуранов – начальник химической службы. Как я уже говорил, химическая служба следит, в частности, за составом воздуха в лодке. Для поглощения углекислого газа из воздуха в отсеках предназначены специальные аппараты, так называемые УРМ, или в просторечии – УРМки. Включать и выключать эти аппараты имеет право только личный состав химической службы, но, в нарушение всех инструкций и правил, часто это делает и личный состав отсеков: при работе УРМки – шумят, а ночью это не всем нравится. И вот Шура Семенов, обходя лодку, обнаружил в первом отсеке отключенную без его ведома УРМку и решил, не откладывая надолго, известить об этом своего начальника. Он вежливо постучал в двери офицерской кают-компании, заглянул и, как и положено, обратился сначала к старшему по должности: в кают-компании сидел командир: – Това-а-рищ командир, разрешите обратиться к нач-а-аль- нику химслужбы, – начал Шура, по привычке растягивая слова. – Давай, Шура, обращайся, – ответил командир. – Това-а-рищ капита-а-н третьего ранга, опять в первом отсеке какая-то сволочь УРМку вы-ы-ключила, – и тут Шура, как всегда с небольшим опозданием, сообразил, что УРМку мог выключить кто-нибудь из сидящих в кают-компании, в том числе и начальник химслужбы. Он попытался срочно перестроиться, но поскольку срочно перестроиться у него не получилось, то он закончил начатую фразу, – это не вы, случайно? Все присутствующие буквально покатились от хохота. Думаю, если рядом с нами в тот момент находилась чужая лодка, то «супостат» нас сразу же обнаружил – по гомерическому хохоту. Шура, естественно, смутился и посчитал за лучшее удалиться. Я внимательно просматриваю Шурино рацпредложение и в очередной раз восхищаюсь проработкой мельчайших деталей и великолепными чертежами. Шура не из нашей смены – из третьей, но за такую работу не жалко никаких очков! Я так и пишу механику – двадцать пять баллов, и ставлю под этим свою подпись. Двадцать пять баллов – это максимальная оценка за нереализованное рацпредложение. Вечером опять боевая тревога и всплытие. Надо же – за все предыдущие автономки не всплывали ни разу, а тут уже третий раз! На этот раз всплытие аварийное – в реакторном, третьем отсеке начал протекать съемный лист. Это такая большая заглушка на корпусе лодки, через которую в нужное время будут выгружать отработавшее топливо из ядерных реакторов, и загружать свежее, готовое к работе топливо. Это единственная заглушка, которая привинчена к корпусу лодки на болтах, а не приварена к нему намертво. Через нее и начала сейчас просачиваться забортная вода. Устранить эту неисправность можно только одним способом, – всплыть на поверхность, выйти на корпус лодки, спуститься оттуда в зазор между легким и прочным корпусом и затянуть оттуда болты съемного листа. Это делают три человека – командир БЧ-5, мичман и матрос из реакторного отсека. Все они одеты в оранжевые спасательные жилеты, все они привязаны прочными концами (так называются на лодке веревки) к корпусу лодки, все они подстрахованы, как только возможно. Но в море никакая страховка не является стопроцентно надежной. В море может случиться всякое. Человек, неожиданно попав в воду, может захлебнуться, может потерять сознание, может просто испугаться до потери способности защищать самого себя. Поэтому работа на корпусе лодки, который захлестывает волна, это всегда риск. Но они работают там, потому что так надо, потому что иначе нельзя. И я, сидя в теплом и уютном помещении пульта, чувствую себя виноватым, перед этими ребятами. Хорошо, что я могу еще это чувствовать! В конце концов, и эта работа заканчивается, болты подтянуты, течь прекратилась, мы можем спокойно погружаться на спасительную для нас глубину, что немедленно и делаем! На глубине как-то привычнее и спокойнее. День пятьдесят второй Три пятьдесят – боевая тревога: контакт! Акустики классифируют цель как атомную подводную лодку. Наших лодок здесь нет – это мы твердо знаем. Значит – «супостат»! «Хватаем» подводную лодку и держим ее три часа тридцать минут! Это здорово, – мы выполняем все задачи автономки! Потом теряем ее, но время, которое мы ее держали, оправдывает все. Ну, и потом, – все это на нашей вахте! Очки идут! В понедельник были политзанятия, после которых, Вася подошел ко мне и на полном серьезе сказал: «Владимир Антонович, спасибо за ваш доклад!», а я, идиот, не выдержал, и ответил: «Спасибо не мне, а кандидату наук, который все это за меня написал!». Кто меня за язык тянул? Какого черта я выступал? Обидел я Васю, обидел, ни за что, ни про что. А он ведь по-хорошему подошел! Зачем мне было это надо, не знаю. Высказался, не подумав. Ну, не хороший я человек, редиска, одним словом! День пятьдесят третий Одиннадцать двадцать – еще контакт, это наверняка та же самая лодка, вряд ли две их лодки дежурят в одном и том же районе. Может быть, все прошедшее время с тех пор, как мы ее вчера потеряли, она следила за нами? Те же самые условия – либо мы их, либо они нас! Кто его знает, кто кого победил? Не берусь судить, хотя хочется надеяться… Будем надеяться! Мы держим ее пять с лишним часов, и это наша победа! Это и наша вахта и следующая за нами, а мы сидим по боевой тревоге, и держим ее, и готовы держать так же, по тревоге, и будем держать столько, сколько сможем! Сегодня меня в очередной раз удивляет Вася! Он, оказывается, в свободное от работы время, плетет мочалки (тоже свое хобби на автономку). Плетет их из остатков боцманских канатов, то есть из мелких веревочек. Мочалки получаются и достаточно жесткими, и очень пышными. И вот такую мочалку он дарит мне. Дарит от всей души, и я это чувствую. Ну спасибо, Вась-Вась! Ей Богу, не ожидал. Ну надо же! День пятьдесят пятый Сегодня с начала суток, с ноля часов слышим со всех сторон работу ГАС – гидроакустических станций. У нас на лодке тоже работает гидроакустическая станция. Но у нас она работает в так называемом пассивном режиме, то есть она просто слушает, что происходит вокруг, ищет, что там слышно. Гидроакустические станции на надводных кораблях работают в активном режиме, им ведь прятаться не надо. Это значит, что они издают звуковые сигналы, которые, достигая каких-то целей, например, тех же подводных лодок, отражаются от них, и, возвращаясь, воспринимаются датчиками. И по этим, возвратившимся сигналам, они определяют и пеленг на цель, то есть подводную лодку, и расстояние до нее, в общем, все данные, необходимые для атаки. Мы хорошо слышим эти сигналы, и имеем свои шансы на защиту и на атаку, здесь масса технических нюансов, которые каждый может использовать в своих целях, и мы их используем, как можем. Сейчас мы слышим не наши гидроакустические станции. Это работают ребята из-за рубежа – командир взглянул на них в перископ. Все офицеры, несущие ходовую вахту, умеют определять чужие корабли (да и наши тоже) по силуэтам. Нас, механиков, этому не учили – не прийдется нам этого делать. Вокруг нас вертятся авианосец «Клемансо», авианосец «Америка», авианосец «Арк-Рояйл», крейсер «Ньюпорт- Ньюс», два фрегата, четыре эсминца и еще до десяти кораблей охранения! На военно-морском языке это называется АУГ – авианосно-ударная группировка. Причем это АУГ многонациональный. То есть – отряд боевых кораблей объединенных военно-морских сил НАТО. Мы знаем, что они слышат нас, но уйти не пытаемся, хотя и можем это сделать. Сейчас у нас другая задача, очень оригинальная и интересная – мы должны ДЕМОНСТРИРОВАТЬ СВОЕ ПРИСУТСТВИЕ! Бывают и такие задачи. Мы должны им наглядно объяснить: вы считаете, что вы здесь хозяева, что это ваше внутреннее море, что Средиземка – это ваша собственная лужа? А мы так не считаем! Средиземное море по международным договорам свободно для мореплавания. Мы здесь такие же хозяева, как и вы, и будем делать, то, что хотим, то, что считаем нужным. Наши корабли, наши подводные лодки будут решать здесь свои задачи, на таких же правах, как и ваши. Не нравится? Ну что ж, учитесь с нами считаться! Вот это мы сейчас и делаем. Демонстрируем всем кораблям противника свое присутствие на их учениях. Мы ходим посреди их конвоев, мечемся среди их эскадр. Видите нас, слышите нас? А сейчас, уже не слышите? А мы вас слышим! И это действительно так. Нам гораздо проще, легче следить за большим соединением громоздких кораблей, чем им обнаружить нас в глубине моря. Это объясняется и нашими сравнительно малыми размерами, и нашей невидимостью (они-то не могут спрятаться под воду), и особенностями распространения звука (то есть акустических сигналов) под водой. Главной опасностью для нас могли бы стать их атомные подводные лодки, которые, наверняка, есть в составе АУГ. Но, поскольку наша цель сейчас демонстрировать свое присутствие, то и их подводные лодки нам сейчас не страшны. Ну что, ребята, стрелять по вам, или подождать? Мы готовы! А вы?Конечно, все относительно. Если бы они захотели, они могли бы доставить нам много неприятностей противолодочными вертолетами с авианосцев. Но они, почему-то, этого делать не хотят. То ли задачи у них другие, то ли, очумевши от нашей наглости, они решили ответить нам полным и оскорбительным безразличием? Мол, надо будет – мы вас найдем, а пока продолжайте вертеться под ногами. Конечно, наше излишне вызывающее поведение напоминает немного пове- дение Моськи, гавкающей на слона. Но, может быть, Моське такое поведение доставляло мазохистское удовольствие, кто ее – Моську знает? Но эта игра не проходит для нас бесследно. На второй смене ребята на пульте теряют бдительность и «роняют» аварийную защиту. Это произошло при переходе с малых обмоток ЦНПК на большие. Объясняю. Ядерный реактор вырабатывает тепло, то есть высокую (очень высокую) температуру. Эта температура вырабатывается в ТВЭЛах – тепловыделяющих элементах. Это такие трубки, в которых размещено ядерное топливо, и в которых и происходит ядерная цепная реакция. Эти трубки, ТВЭЛЫ, охлаждаются обтекающей их водой первого контура. Вода при этом нагревается до температуры в триста градусов. Из-за высокого давления в первом контуре вода при такой большой температуре не испаряется. Она прокачивается центробежными насосами первого контура (вот они – те самые непонятные ЦНПК) через парогенераторы. В парогенераторах вода первого контура передает свое тепло, свою температуру воде второго контура. Во втором контуре нет такого большого давления, как в первом. Поэтому вода второго контура испаряется, превращается в пар с очень высокой температурой. Этот пар поступает на турбины турбогенераторов, которые, вращаясь, дают подводной лодке электроэнергию (четыре тысячи киловатт – нам этого хватает с избытком!), и на главную турбину, которая через редуктор, понижающий скорость вращения, вращает линию вала и насаженный на нее ходовой винт. Этот самый винт и дает движение подводной лодке. Такая, в самом простом варианте, схема работы ядерной энергетической установки. Насосы первого контура – ЦНПК – имеют две электрические обмотки, – большие, для большой скорости вращения, и малые – для меньшей. Вот при переключении насосов с малых обмоток на большие, в общем-то, довольно простой операции, и «уронила» аварийную защиту вторая смена. Сам факт перехода на большие обмотки говорит о многом. Это значит, что мы готовимся к большим скоростям хода, мы стараемся не отпустить от себя корабли чужой эскадры. Поучаствовав недавно в учениях своей, родной Средиземноморской эскадры, мы сейчас принимаем участие в учениях НАТОвской эскадры, и такое нередко бывает в нашей жизни. Как всегда, в случае срабатывания защиты реактора, на пульт вызывают командира дивизиона и меня. Его – потому что он наш начальник, меня потому что за работу всех систем, в том числе и аварийной защиты, отвечаю я. Под бдительным взглядом комдива, вторая смена вновь поднимает защиту и выводит реактор на прежнюю мощность. Если не прозевать самых первых минут после срабатывания защиты (а они, слава Богу, этого не прозевали), то на восстановления прежней мощности реактора уйдет минут десять, не больше. Я просто присутствую при этом, так как виновата в произошедшем не моя техника, а ошибка управленца. После этого мы отрываемся подальше от кораблей АУГа и убедившись, что он нас потерял, осторожно и тихонечко подвсплываем на связь. Доложив о ходе слежения за противником, получаем в ответ приказ: «Нанести учебный удар по АУГ!». И опять в отсеках звучит ревун: – Боевая тревога! Торпедная атака! Первый, второй, третий, четвертый торпедные аппараты к выстрелу приготовить! В этих четырех торпедных аппаратах, между прочим, торпеды с ядерным боезарядом. Этого с избытком хватит на все крупные корабли авианосно-ударной группировки. И сейчас эти торпеды готовятся к выстрелу! Мы все в напряжении. Меняются обороты турбины, то есть скорости хода, меняются курсы. Подготовка к атаке продолжается минут двадцать – тридцать. Надо снова ее догнать, но теперь не подходить на близкое расстояние, чтобы противник нас не обнаружил. Мы выходим на самую удобную позицию для торпедного залпа. И наконец, звучат последние, завершающие команды: – Первый, второй, третий, четвертый аппараты товсь... – Первый, второй, третий, четвертый аппараты пли! Конечно, это опять делается условно. Быстро меняем курс и ход, отворачивая от группы кораблей. Уже бывшей группы? Да, если бы атака была не учебной, эта авианосно-ударная группировка была бы уже «бывшей». Конечно, не все так просто. Ведь я уже сказал, что и за нами могли в это время следить американские атомные подлодки. Но тут уж – кто первый! Опять кто – кого. Отбой боевой тревоги. Мы уходим от эскадры противника, уходим на запад – к Гибралтару, к выходу из Средиземного моря. День пятьдесят девятый Вчера на ночной вахте пересекли Гринвичский меридиан, опять переходя в западное полушарие. Гибралтар уже совсем близко. Но в семь утра нас опять будят короткие звонки аварийной тревоги. Что-то многовато для одной автономки! На этот раз – поступление забортной воды в пятый отсек. В пятом отсеке находится холодильная машина. Она предназначена для охлаждения воды, которая потом поступает в лодочные кондиционеры и охлаждает воздух в отсеках лодки. Один такой кондиционер стоит и у нас на пульте. На нашей смене он всегда работает на охлаждение воздуха, а вот третья смена более теплолюбивая, и включает кондиционер на подогрев. Сейчас вода поступает в пятый отсек через трубопровод забортной воды холодильной машины. Течь несильная, но чтобы ее ликвидировать приходится всплывать на перископную глубину – здесь давление поступающей воды меньше. Холодильную машину выводят из действия, трубопровод забортной воды перекрывают. Воспользоваться свинцовой заглушкой, как это делали прошлый раз при течи в четвертом отсеке, здесь не удается – место течи расположено неудобно. Приходится доставать аварийную эпоксидную аптечку. В ней находится эпоксидная смола, отвердитель и разные типы наполнителей для заклеивания разных материалов. Трубопровод зачищают от краски, тщательно обезжиривают и туго обматывают тряпкой, щедро пропитанной эпоксидной смолой. Сверху накладывают еще слой эпоксидки. Теперь надо ждать пока смола не застынет. Когда в двенадцать часов мы заступаем на вахту, холодильная машина еще не работает, и в отсеках лодки стоит жара. Особенно жарко в турбинном и реакторном отсеках. Здесь бывает жарко и при нормально работающей холодильной машине, а сейчас жара просто невыносимая. В турбинном отсеке вахтенные ходят по пояс голые. На пульте тоже жарко, и заступив на вахту, мы сразу же раздеваемся. Жара – это проблема атомных лодок. На дизельных лодках в море борются с холодом в отсеках, на атомных – с жарой. Такую температуру придется терпеть все сегодняшние сутки, пока не засохнет эпоксидка на трубе. На вахте занимаюсь монтажом схемы прибора в готовом уже корпусе. Надо распаять все то, что я раньше собрал на макетной плате и перепаять те же детали на платы, расположенные в корпусе. Работа скрупулезная, требует аккуратности, усидчивости и времени. Поэтому занимаюсь этим до конца вахты, а после чая прихватываю еще пару часов на второй смене. Это – вместо фильмов, которые показывают в первом и шестом отсеках. От фильмов пока отдыхаю. Вечером, ложась спать, читаю следующую книгу, которую взял в автономку: Виктор Конецкий, «Вчерашние заботы». Опять-таки – один из моих любимых авторов. Военный, потом гражданский моряк, штурман, капитан дальнего плавания. И при этом, писатель. Свои книги пишет в основном в жанре путевых заметок, но читаются они великолепно! Впрочем, все это дело вкуса. День шестьдесят первый Слава Богу, холодилка уже работает, наш пультовый кондиционер функционирует во всю свою мощь, и температура на пульте вполне нормальная, то есть, нам не жарко. Сегодня к вечеру мы подошли к Гибралтару. Но форсировать его почему-то не спешим, крутимся рядом, почти на одной точке. Впрочем, задумываемся об этом только мы, на пульте. Дело в том, что наши координаты являются данными, если не секретными, то и не открытыми. Эти данные до экипажа не доводятся. На пульте мы знаем об этом, честно говоря, только по блату. Благодаря Женькиному и моему сроку службы на корабле у нас есть масса друзей, в их числе и штурмана. Они и сообщают нам через вахтенного механика наши координаты на ноль-ноль часов ноль-ноль минут каждый день. Вот поэтому мы знаем, что мы задержались возле самого Гибралтара. Недолго подумав над этим, мы приходим к выводу, что вертимся здесь не зря! Мы наверняка ждем нашу же подводную лодку, которая сейчас форсирует Гибралтар из Атлантики в Средиземку, и мы, скорее всего, должны проследить за ее возможными преследователями. Называется это обычно так – мы «стережем своих». Мы должны либо успокоить нашу подводную лодку – преследователей нет, либо – насторожить – берегитесь, ребята, за вами следят! Делается это, конечно, не напрямую, а через Москву. Но есть и еще новости – после дневной вахты назначаются тренировки по борьбе за живучесть. Что это значит? О-о, это долго объяснять! Но я постараюсь. Предупреждаю сразу – коротко не получится. Есть две основных аварии, смертельно опасные для подводной лодки. Для их описания понадобится время и место, потерпите, пожалуйста! Первая авария – это пожар, серьезный, я имею в виду, пожар в одном из отсеков лодки. Серьезный пожар (не возгорание промасленной ветоши возле какого-нибудь насоса) развивается, к сожалению, стремительно. Его причиной бывает, обычно, короткое замыкание в электроэнергетической сети подводной лодки, или возгорание огнеопасных элементов (горючих веществ, смазочных масел), содержащихся на лодке в большом количестве. Возможность таких аварий, их чрезвычайно быстрое развитие и тяжелые последствия объясняются огромной концентрацией в очень небольшом пространстве мощных источников энергии, пожароопасных веществ, значительного количества технических средств, большого количества людей, а значит, и средств, обеспечивающих их существование и жизнедеятельность. В результате такого большого пожара выгорает, как правило, весь отсек, часто вместе с людьми, там находящимися. Есть один суровый, но однозначно правильный закон на подводных лодках, – из горящего отсека никто и никогда не имеет права выйти, без разрешения центрального поста. А представьте себе, как хочется выйти из горящего отсека, когда пожар развивается в носу отсека, а вы находитесь, например, в корме, до вас огонь еще не дошел, и вам так легко, так просто открыть кормовую переборочную дверь и перейти в следующий, кормовой отсек, спасти себя и, может быть, еще пять – шесть человек, находящихся рядом с вами, в кормовой оконечности отсека. И что вы должны сделать в этой ситуации? Естественно, спасти себя и своих товарищей! Естественно, выйти из отсека самому и вывести за собой своих сослуживцев и друзей! Нет!!! Естественно – в данном случае не значит правильно! Вы не имеете права никуда выходить! Вы должны оставаться в своем отсеке и бороться с пожаром до тех пор, пока центральный пост не позволит вам покинуть отсек. При этом вы, почти наверняка, знаете заранее, что центральный пост никогда вам этого не позволит! Что вам остается: следовать своим естественным реакциям, своим жизненным желаниям, или выполнять требования «Корабельного Устава»? Следовать «Уставу…»? Да, только так! Сурово? Жестоко? Наверное – да, и сурово, и жестоко! Но – абсолютно правильно!!! Это правило родилось из многих и многих пожаров и аварий на подводных лодках. Если откроешь переборочную дверь в соседний отсек, – пожар, из-за высокой температуры в отсеке, перекинется и туда, а значит, выгорит и соседний отсек, погибнут люди и в нем. А потом, из-за выгорания переборочных сальников (чуть позже я объясню, что это такое), в отсеки подводной лодки начнет поступать забортная вода, и, в конце концов, эта вода заполнит те отсеки, в которых был пожар, и тогда подводная лодка просто потеряет свою плавучесть и остойчивость, то есть не сможет удерживаться на поверхности моря, а значит – затонет, уйдет под воду, вместе со всем своим экипажем. Тогда погибнет весь экипаж подводной лодки! Такие случаи уже были, я про них тоже еще вспомню. Пожалуй, это один из очень немногих случаев в нашей жизни, когда человеку приходится выбирать – погибнуть самому или увести с собой еще сотню человек? Что вы, – лично вы, – выберете в этой ситуации??? Страшная ситуация, не правда ли? А теперь представьте себе другую ситуацию, еще более страшную, – вы находитесь в отсеке, соседнем с аварийным. Из того, аварийного, отсека рвутся наружу, к вам, ваши товарищи, ваши сослуживцы. Они хотят открыть переборочную дверь, они хотят выйти в ваш отсек, уйти от огня, уйти от смерти. Но если, они откроют эту переборочную дверь, погибнут не только они, погибнете не только вы, погибнет вся лодка, весь экипаж. В такой ситуации вы, – лично вы, – сможете закрыть перед ними переборочную дверь? Вы сможете удерживать эту дверь всеми своими силами, чтобы не выпустить своих друзей из горящего отсека?? Как вы поступите???Подумайте об этом сейчас! В той ситуации, – не дай вам Бог в ней очутиться, – у вас не будет времени для раздумья! Я видел людей, которые были вынуждены принимать такое решение, смертельно тяжелое решение, смертельное, в первую очередь для товарищей, но смертельное, в моральном плане, и для себя. Они его приняли! Они держали переборочную дверь сво- его отсека, когда их сослуживцы, пытались из соседнего, аварийного, горящего отсека, открыть эту дверь. Они не дали им открыть дверь, они спасли свою лодку. А потом, после возвращения подлодки в свою базу, после вскрытия аварийного отсека, они выходили из лодки седыми, хотя до этого седыми никогда не были. Что тяжелее??? Что страшнее??? Погибнуть один раз или жить всю оставшуюся жизнь с этой памятью? Я не знаю. Я не берусь судить об этом. Бог не дал мне, спасибо ему, этого пережить. И есть вторая серьезная авария на подводной лодке – это поступление забортной воды внутрь прочного корпуса. Это тоже очень страшно. Я не имею в виду, те поступления воды, которые были у нас в этой автономке. У нас эти аварии были минимально опасны- ми. Мы можем только благодарить святого Николая-Угодника – покровителя всех плавающих, за то, что он не принес нам более серьезных испытаний. Страшно бывает, когда вода поступает через пробоину в прочном корпусе, и когда это случается на большой глубине. Тогда давление забортной воды бывает таким большим, что, порой, бороться с ним просто невозможно. Поверьте, я испытал это, хорошо, что испытал только на тренажерах, на тренировках по борьбе за живучесть подводной лодки в родном военно-морском училище. Когда наши инструкторы-мичмана давали в отсек тренажера воду под давлением пять атмосфер (это соответствует всего-то пятидесяти метрам глубины!), бороться с ней было уже невозможно. И только воде, поступающей под давлением в одну – две атмосферы, можно было как-то сопротивляться. Мы десятки раз накладывали пластыри на «пробоины», ставили раздвижные упоры, боролись с поступлением воды в отсек. Бывало, что к концу такой борьбы, мы оказывались по пояс, а то и по грудь в воде. Бывало, что мы не справлялись с аварией, и тогда инструктор давал команду, по которой поступление воды прекращалось. Но в результате мы получали двойки за тренировку, и тренировка повторялась еще, и еще, и еще раз, до тех пор, пока нам не удавалось, наконец, справиться с ситуацией, заделать пробоину, прекратить поступление воды в отсек. Хорошо, что это были только тренировки, только учеба. Хорошо, что был у нас инструктор, который мог одним сло- вом, одной командой прекратить поступление воды, закон- чить тренировку. В настоящей жизни так не бывает, при на- стоящей аварии только ты сам, своими действиями можешь или победить, или… Давайте не будем про «или».. Обе эти аварии: пожар в отсеке и поступление воды в отсек, взаимосвязаны, одна из них, как правило, влечет за собой другую. Вода, поступающая в отсек, заливая оборудование, вызывает короткие замыкания в электросети, а за ними следует пожар. При возникновении пожара в отсеке выгорают переборочные сальники, и в образовавшиеся отверстия начинает поступать забортная вода. Теперь, как и обещал, о переборочных сальниках. В прочном корпусе лодки есть масса отверстий, через которые наружу, за корпус лодки, то есть в открытое море выходят различные трубопроводы, электрические кабели, ну и мало ли еще чего. Все эти отверстия загерметизированы специальным со ставом, внешне похожим на затвердевший до каменного состояния пенопласт. Это и есть сальники. Этот состав накрепко прикипает к корпусу лодки и к проходящему через него кабелю и не пропускает забортную воду в отсек лодки. Но вот при серьезном, большом пожаре, когда температура повышается до сотен градусов, эти сальники выгорают, образуются отверстия в корпусе, через которые начинает поступать забортная вода. Дальше, я думаю, все понятно. Вот так на подводной лодке происходят и развиваются аварии, приводящие иногда к гибели нескольких человек, а порой, и к гибели подводной лодки вместе со всем экипажем. В этом случае, согласно официальной терминологии, авария становится катастрофой. И не думайте, пожалуйста, что я драматизирую ситуацию, играя на ваших нервах. Это не так. Вот сегодня мы и учимся бороться с такими авариями. Официально это называется – тренировка по борьбе за живучесть. Вообще говоря, тренировки внутри настоящей, действующей подводной лодки гораздо менее эффективны, чем те же тренировки на тренажере. Ведь в подводную лодку ради тренировки не пустишь забортную воду, и огонь в отсеке не разожжешь. Но зато личный состав учится действовать в естественных условиях, среди настоящей техники, использовать штатное оборудование и системы. В течение двух часов мы тренируемся использовать штатные системы пожаротушения для борьбы с огнем в разных отсеках, ставить раздвижные упоры, для заделки пробоин в корпусе лодки, осушать затопленные отсеки и решать много других задач. Пока это тренировки, но через несколько дней будут проводиться соревнования по борьбе за живучесть между сменами. Вечером в двадцать один ноль-ноль всплываем на связь и получаем радиограмму, но после расшифровки она ставит командира в тупик: вместо связного текста на бланке радиограммы абсолютная тарабарщина! То ли радистов подвела техника, то ли шифровальщики что-то напутали. Но уточнять нет возможности, и в двадцать три десять, как и было запланировано нам ранее, мы начинаем форсирование Гибралтара. Как и положено делается это по боевой тревоге, так что на пульт мы заступаем на час раньше обычного времени. День шестьдесят второй Мы втягиваемся в Гибралтар и точка, координаты которой как всегда в начале суток дают мне штурмана, почти вылазит на моей карте на берег. Это напоминает мне случай из училищной юности. В нашем инженерном училище нас не очень-то учили всяким штурманским премудростям. На современном флоте, тем более на атомном, разделение труда среди офицеров разных специальностей зашло так далеко, что знать одинаково хорошо разные стороны морского дела – просто невозможно. На первом курсе училища у нас был предмет, который назывался «Морская практика». В этот курс входило все то, что традиционно связывают с морской службой, но, что, при этом, не касалось напрямую нашей электромеханической специальности. Мы учились там вязать морские узлы и "ходить" на шлюпках на веслах и под парусом, управлять катером и поддерживать визуальную связь с помощью сигнальных флагов, изучали навигационные знаки и судовые огни. Надо честно признаться, – помотала нам нервы эта самая «Морская практика» не слабо! В частности, учились мы делать и элементарную штурманскую прокладку. Выглядело это так. Каждому курсанту давался лист кальки с нанесенными на него географическими координатами, но без каких бы то ни было контуров береговой линии. Потом преподаватель диктовал нам координаты первой, начальной точки, а после этого – группы цифр, которые означали курс нашего корабля, его скорость и время движения с этой скоростью. Потом опять – курс, скорость, время. И так десять – двадцать раз. В результате на кальке получалась ломаная линия – прокладка нашего курса. После этого калька накладывалась на морскую карту, на которой такая же прокладка была выполнена преподавателем, и после сравнения результатов, курсанту выставлялась соответствующая оценка. Дошла очередь и до меня. Когда преподаватель наложил мою кальку на карту, я увидел, что моя подводная лодка вышла из Севастопольской бухты, сделала несколько зигзагов по акватории Черного моря, где-то в районе Ялты успешно вылезла на Южный берег Крыма, мужественно форсировала Крымские горы и целеустремленно двинулась в сторону Симферополя. Мне показалось, что преподавателя такое нестандартное поведение подводной лодки несколько удивило. На его вопрос, какого черта меня туда понесло, я честно ответил, что я там живу. Если уж брать пример с одного известного киногероя, мне надо было бы еще добавить: «Там тепло, там моя мама!», но я промолчал. Преподаватель счел мои доводы вполне логичными, но все равно влепил мне полновесных два балла. Ну, раз уж разговор зашел на вечную тему о взаимоотношениях между механиками и штурманами, то расскажу еще одну историю, на этот раз – анекдот. Как-то поспорили старпом и механик: у кого служба тяжелее и важнее. Для разрешения спора решили временно поменяться ролями. Старпом спустился с мостика в центральный пост и занял место вахтенного механика, командир БЧ- 5, наоборот, – поднялся на мостик и принял на себя командование лодкой. Прошло в таком режиме часа три, вдруг старпому докладывают из турбинного отсека: «Греется упорный подшипник линии вала»! Упорный подшипник – механизм довольно сложный и очень важный. Именно через него усилие вращающегося винта передается на корпус подводной лодки и двигает ее вперед. Это старпом, вообще-то знает, а вот что с этим подшипником делать, когда он греется – не в курсе. Ну, приказал для начала увеличить напор масла для охлаждения подшипника, – все равно греется, придумал еще что-то, – не помогает. Мучался-мучался, проклял уже все эксперименты, а сдаваться-то не хочется! Наконец, еще через час, докладывают ему, что подшипник сгорел, и значит, двигаться дальше нет возможности. Плюнул старпом с досады и докладывает на мостик – механику, что мол, все, – вышел из строя по непонятной причине упорный подшипник, и на этом всем экспериментам настал конец. Механик на мостике снял фуражку, вытер вспотевший лоб и подумал: «Ну, слава Богу, а то уже четвертый час по берегу шпарим»! Мораль, думаю, – понятна. Лучше не спорить, а заниматься каждому своим делом! Поскольку мы на лодке таких экспериментов не проводим, то в три часа пятьдесят минут успешно проходим Гибралтар и выходим в Атлантику. Отбой боевой тревоги. При докладе в центральный о заступлении на вахту первой боевой смены (нам еще осталось несколько минут до конца вахты), успеваю услышать, что мы ложимся на курс ноль градусов, то есть строго на Nord – на север. Бросаю удивленный взгляд на карту, и все сразу становится ясно. Недалеко от Гибралтара на берегу Кадисского залива есть небольшой испанский городок Рота. Будь он обычным испанским городком, вряд ли он нас заинтересовал бы. Но он – необычный. Его знает любой советский военный моряк: в нем расположена американская военно-морская база, а в ней стоят американские атомные подводные лодки. Отсюда они выходят на боевую службу, и нас эта Рота, несомненно, интересует. Можно искать американцев по морям и океанам, как мы это делали до сих пор, а можно подождать их на выходе из собственной базы. Вероятность обнаружить их здесь, конечно, значительно выше. Вот к этой базе мы и направляемся. Ждите, ребята, нас в гости. После вахты во время завтрака замечаю, что за командирским столом какая-то тихая паника. Минут через пять из разговоров понимаю причину: всех взволновала вчерашняя непонятая радиограмма. А вдруг в ней сообщалось об отмене форсирования Гибралтара, что, если в это же время с той стороны двигалась еще одна наша подлодка? Ситуация, честно говоря, действительно пиковая! И хоть все и обошлось хорошо, но до следующего сеанса связи все будут немного на взводе. Сегодня суббота, решаю забросить свой прибор и отдохнуть. После дневной вахты и чая смотрим фильм «Сотрудник ЧК». Автономка перевалила уже на третий месяц, все заскучали по живой природе, и поэтому перед фильмом с удовольствием смотрим несколько киножурналов. Вечером – баня, а после бани уходим с Женькой в докторскую каюту и до ночи играем с доктором в кошу. Там нас вылавливает недремлющий Вася, но, убедившись, что мы не нарушаем воинскую дисциплину и не распиваем втихаря докторский спирт, тоже присоединяется к игре. Играет он, кстати, неплохо. Ну правда, по сравнению со мной, играть неплохо – не такое уж большое достижение. День шестьдесят пятый Второй день сидим у выхода из Роты. Залазим даже в территориальные воды. Вокруг нас полно «рыбаков». В том числе есть и наши, советские. Один из них и должен навести нас на американцев. Он себе спокойненько ловит рыбку, а заодно между делом посматривает по сторонам. Лодка выйдет из базы, естественно, в надводном положении, и рыбак ее заметит, а заметив, передаст какую-нибудь безобидную радиограмму домой. А оттуда оповестят нас. Поэтому мы довольно часто подвсплываем на связь, но пока американцы в автономку не спешат. В один из сеансов связи я прохожу через центральный пост. Обстановка в центральном спокойная, и командир заметив меня, приглашает глянуть в перископ на Испанию. Через мощную оптику перископа, поставленную на максимальное увеличение, смотрю на испанский берег. На тонкой полоске береговой линии смутно различимы какие-то строения, возле берега снуют суденышки, непонятного назначения. Нечасто мне удается увидеть чужой берег! Тем более так близко. Я не штурман и мне трудно прикинуть, как далеко мы залезли в территориальные воды, но, видимо, довольно далеко. Это уже опасно, но уж очень хочется поймать еще одну лодку. Поворачиваю перископ по горизонту. В кормовом секторе крутятся несколько «рыбаков», может и наш помощник тоже там? В одной из автономок мы неосторожно подвсплыли рядом с одним из таких небольших суденышек, лежавшим в дрейфе, из-за чего мы его не услышали при всплытии, и, видимо, зацепили его сеть. Поняв это, срочно пошли на погружение. Представляю ужас этого рыбачка, когда его сеть потащила вниз какая-то слишком большая рыба. Уж не знаю, что он сделал – обрубил сеть или обошлось без этого, но и для нас этот случай мог окончиться печально, если бы мы намотали сеть на винт. Благодарю командира и иду в кают-компанию. Надо обедать и заступать на вахту. Сегодня приступил к последней настройке прибора. Он полностью собран в родном корпусе и осталось только «запустить» его, заставить работать. Вожусь над этим всю дневную вахту. Работа двигается, но закончить ее за вахту не успеваю. После чая начинаются соревнования по борьбе за живучесть. Вернее продолжаются, вторая и третья смены уже вы- полнили свои нормативы, и мы знаем их результаты. Пробоину в корпусе лодки, самый сложный элемент, они заделали фантастически быстро: вторая смена за пятьдесят четыре секунды, третья – вообще за сорок шесть секунд! Это рекордные сроки, обычно на эту операцию уходит от минуты и больше. Теоретическую часть мы проходим за полчаса. Надо ответить на вопросы об устройстве общекорабельных систем, таких как осушительная, водоотливная, система погружения – всплытия, системы пожаротушения и другие. Схемы этих систем надо рисовать на память и знать расположение механизмов и арматуры, то есть клапанов, вентилей, кингстонов и прочего по месту в отсеках. Потом проверяется практическая отработка по использованию систем пожаротушения. Надо уметь перезарядить станцию пожаротушения и включить ее на тушение пожара в любом отсеке. Последний норматив – заделка пробоины в корпусе лодки. Проходит эта тренировка так: командир БЧ-5 выбирает место в отсеке и дает аварийной партии вводную на заделку пробоины в этом месте. Обычно, на такую пробоину сначала накладывается специальный металлический пластырь, закрывающий само отверстие в корпусе, а потом, чтобы он удерживался на нужном месте, его подпирают раздвижным упором. Раздвижной упор напоминает домкрат. Для его установки надо подобрать правильную длину такого упора, найти, во что его упереть: в палубу, в какой-нибудь прочный прибор или механизм, а потом, раздвигая его с помощью специального приспособления, добиться, чтобы он стоял прочно. Упор, как правило, стоит наклонно, не горизонтально и не вертикально. И самое сложное, – добиться прочности установки. А проверяется прочность установки очень просто: командир БЧ-5 с силой бьет ногой по упору (естественно, и упор и пластырь при этом кто-то поддерживает, чтобы они не грохнулись на металлическую палубу, иначе грохот будет слышен на весь Атлантический океан), и если при этом вся конструкция разваливается, – начинай все с начала. А время идет, не стоит на месте! Сколько же времени уйдет на эту операцию у нас? Конечно, мы тренировались и ставили упоры в самых неудобных местах, но сейчас ждем, что для нас выберет механик. Мы знаем, что для чистоты эксперимента всем трем сменам давалось одно и то же место для установки упора, но кто же из других смен нам это место покажет?! Механик ходит по отсеку, как будто выбирая подходящее место, и наконец, дает команду: «Поступление забортной воды в районе…» Каждый член аварийной группы знает свои обязанности и выполняет их автоматически, не думая. Командир аварийной партии докладывает в центральный пост о поступлении воды в отсек. Кто-то хватает с ближайшего аварийного щита пластырь, второй – раздвижной упор, третий – несколько деревянных клиньев для надежного крепления упора. Двое подносят пластырь к условной пробоине, именно двое, так как при фактическом поступлении воды в одиночку его к пробоине не прижмешь. Устанавливается упор, под его пятку подкладывается один или несколько деревянных клиньев, – по обстоятельствам. У нас упор упирается (простите за тавтологию) довольно удачно – в угол, образованный двумя мощны- ми механизмами. Несколько оборотов специальной гайки на упоре, и он раздвигается до нужной длины. Еще полоборота, чтобы уж наверняка!– Есть! – кричит командир аварийной группы. Так коротко мы договорились докладывать об окончании работы. Механик нажимает кнопку секундомера, потом подходит к упору и пытается выбить его, хотя по его положению уже видно, что никуда он отсюда не денется. Все же механик честно пытается сбить упор – бесполезно. Тогда он смотрит на циферблат секундомера. Потом встряхивает его и опять удивленно смотрит на циферблат. Мы чувствуем, что справились с задачей очень быстро, но времени не знаем, не до того было, чтобы секунды считать! – Сколько? – не выдерживаю я. Механик переводит взгляд с секундомера на меня, потом молча показывает нам секундомер. Мы смотрим и в один голос орем «Ура»! Это фантастика – тридцать пять секунд!!! Через плечо механика на секундомер смотрит комдив-3 – представитель третьей смены и главный на лодке специалист по борьбе за живучесть. Поскольку третья смена закончила соревнования раньше, и их результат уже известен, мы не были против его присутствия при нашем выступлении. Теперь я даже рад этому, не видел бы он все своими глазами, не поверил бы. Да я и сам бы, скорее всего не поверил! Официально итоги еще будут подводиться, но мы уже не сомневаемся в победе! День шестьдесят седьмой Дни идут, а американцев все нет. Ну не хотят они идти в автономку! Поэтому, по радио мы ничего путного не получа- ем. Приказ один – ждать дальше. Безрезультатное ожидание расхолаживает и расслабляет. В этом мы убеждаемся сегодня на ночной вахте. Вахта проходит спокойно, я заканчиваю возню с прибором, он уже работает, и я, что называется, довожу его до кондиции. Завтра можно будет оформлять рацпредложение. Пьем кофе, сегодня «дежурный по чайнику» – Виталик. Решаем с завтрашнего дня снова начать загорать, это уже напоследок, перед концом автономки. Вахта подходит к концу, и вдруг, в спокойную и мирную обстановку пульта врывается звонок сигнализации. Кажется, начинают мигать все лампочки одновременно, но главная из них «АЗ АТГ» – аварийная защита турбогенератора – загорается на правом борту. Дальше процесс развивается неуправляемо и очень быстро. Честно говоря, реагируем мы на все происходящее несколько замедленно. Я уже говорил, что авария порой развивается настолько быстро, что не успеваешь проследить за логическими причинно-следственными связями между отдельными эпизодами, а тем более, предупредить, предугадать эти эпизоды. На оценку ситуации уходят несколько драгоценных секунд. Но предпринимать что-либо, не разобравшись в ситуации, еще хуже. Из-за остановки турбогенератора обесточиваются некоторые механизмы. Правда главные из них тут же автоматически переходят на резервное питание от аккумуляторной батареи, но процесс продолжает развиваться лавинообразно. Но мы уже вышли из ступора и начали действовать осмысленно. Женька занят переключениями на своем правом борту, Виталик склонился над «Каштаном» и пытается разобраться, что происходит в четвертом, турбинном отсеке. Оттуда ему отвечают раздраженно, это естественно – они сами только разбираются, что же произошло. Но центральный пост уже требует от нас доклада по телефону, и я тоже отвечаю им раздраженно, – мы еще сами не все понимаем. В этот момент Женька орет: – Володя, прибор! – и показывает даже не пальцем, – руки у него заняты, а головой на один из приборов на носовом щите. Стрелка на циферблате прибора довольно быстро ползет к опасной красной черте. Если доползет, замкнется маленький микровыключатель в приборе, с него пойдет электрический сигнал, и в дополнение ко всему уже произошедшему свалится АЗ реактора правого борта. Я бросаю трубку телефона, не успев повесить ее на место, и игнорируя возмущенные крики комдива из центрального поста, бросаюсь на правый борт на помощь Женьке. Естественно, ключ, которым открывают крышки приборов, лежит на левом борту – закон падающего бутерброда! Доставать его или просить Виталика, чтобы он передал уже некогда. Хорошо, что у меня в кармане куртки всегда торчит отвертка. Открываю ею крышку, отвертку класть на место некогда, и я просто бросаю ее в сторону, на диванчик. Большой палец правой руки упираю в циферблат на пути стрелки, но, зная, что пальцем стрелку долго не удержать, левой рукой отключаю тумблер питания прибора. Стрелка замирает на красной отметке аварийной защиты. Боясь дышать, аккуратненько сдвигаю ее обратно, подальше от опасной зоны. Правильно ли я делаю? Попробую объяснить. Пока я делал все это, я успел еще посмотреть на другие приборы на щите. Дело в том, что если показания отключенного прибора были правильными, то отключать его опасно, на то и предусмотрена автоматическая аварийная защита, чтобы защищать реактор и всю установку от возникновения опасных ситуаций. Но если бы они были правильными, то и другие приборы, измеряемые параметры которых связаны между собой, тоже показали бы отклонения от нормы. А они ничего подобного не показывали! Значит, неисправен прибор, и только поняв это, я решился просто отключить его. Скажете, слишком быстро я все это просчитал? Ну, во-первых, есть все-таки кое-какой опыт. А во-вторых, первые секунды растерянности уже прошли, и, в качестве компенсации за эти секунды, мозг работает теперь с повышенной производительностью. Я уверен, что когда Женька кричал мне про прибор, он уже тоже успел просчитать эту ситуацию. Так что, ликвидировал я, конечно, не произошедшую уже аварию, а простую неисправность прибора, совпавшую с ней по времени. Через пару секунд на пульт влетает комдив. Но он уже относительно спокоен, потому что прошел по пути через турбинный отсек и разобрался с тем, что там произошло. Он молча оглядывает приборы правого борта, несколько секунд следит за нашими действиями и только потом начинает задавать вопросы. Начинается обязательный и очень важный процесс – «разбор полетов». В спокойной обстановке надо разобрать ситуацию, понять, чем все это было вызвано и оценить действия личного состава вахты в отсеках и свои, конечно, тоже. Срабатывание аварийной защиты турбогенератора предотвратить было невозможно. Сейчас мы уже из рассказа комдива и доклада турбинистов знаем, что случилось в четвертом отсеке. Маленькая, почти незаметная течь охлаждающей воды из тонкой трубочки. Этого заранее не предусмотришь и не предугадаешь. И возле каждой трубочки матроса не посадишь. Вахта периодически обходит отсек и осматривает все оборудование. Но такую течь можно было и не заметить, да и неизвестно, когда она началась – может быть сразу после обхода вахтенного матроса? На такие случаи, собственно, и предусмотрена аварийная защита. Дальнейшие действия вахты в турбинном отсеке были вполне осмысленными и правильными. Мы на пульте действовали тоже правильно, и если не считать короткого замешательства в первые секунды аварии (вполне, впрочем, естественного), то обвинить нас не в чем. А то, что мы не дали свалиться аварийной защите реактора, можно даже поставить нам в заслугу. Так что первая нервная реакция центрального поста была, пожалуй, не совсем справедливой. Я сразу же лезу в отключенный прибор и быстро обнаруживаю причину неисправности, она незначительна и легко устранима. На устранение у меня уходит пятнадцать – двадцать минут. Докладываю об этом комдиву. Он молча кивает головой и уходит в центральный пост. Через полчаса вновь вводится в действие турбогенератор правого борта, и все опять приходит в норму. На пульт приходит механик: хочет сам разобраться как все происходило. Еще один разбор полетов, но теперь картина происшедшего сложилась у нас полно и всеобъемлюще, и мы уверенно отвечаем на все вопросы. Вахта подходит к концу без происшествий. После второй, дневной вахты, во время чая в кают-компании завязывается интересный разговор. Командир спрашивает у механика, как тот оценивает ночное происшествие. Думаю, он специально делает это в нашем присутствии. Механик с ответом не спешит, несколько секунд молча думает, а потом говорит, что предлагает дать первой смене пятьдесят баллов за грамотные действия по ликвидации аварийной ситуации. Командир, тоже молча, ждет разъяснений, зато Вася изображает фигуру из финальной сцены «Ревизора». Он ничего не может понять, так как другие смены за срабатывание аварийной защиты на вахте получали по минус тридцать – пятьдесят баллов. Механик терпеливо и так же не спеша, объясняет возникшую ситуацию и действия вахты. Командир внимательно выслушивает Свешникова и молча утвердительно кивает головой, полагаясь на мнение профессионала. Зато Вася продолжает вопросительно смотреть на механика, ожидая дальнейших объяснений. Механик добавляет еще несколько фраз, но, похоже, Васю убеждают только его слова, что мол, управленцы удерживали аварийную защиту реактора, буквально руками. Есть в нашем лексиконе такое чисто условное выражение «удержать АЗ руками», обозначающее, что аварийная защита была «поймана» в последний миг, почти случайно. Но Васе явно нравиться красота и цветистость этого выражения. Конечно, он не представляет нас Атлантами, держащими на плечах стержни аварийной защиты реактора, он далеко не дурак, да и на лодке прослужил уже порядочно. Но уж наверняка он не догадывается, что на этот раз механик просто имел в виду большой палец моей правой руки! По крайней мере, именно это выражение примиряет Васю с предложением механика, и решение принимается – мы получаем пятьдесят баллов за грамотные действия! День семьдесят первый Дни проходят в бесполезном ожидании контакта. Но после нескольких подряд успешных действий в Средиземном море, нам не везет. А может, ошибся какой-нибудь наш информатор в Роте, который решил, что очередная американская лодка собирается на боевую службу. Вахты по-прежнему проходят спокойно. Я за прошедшие дни оформил еще одно рацпредложение по уже готовому прибору для проверки блоков УЗУ, показал собранный прибор механику и, даже продемонстрировал его в работе. Это уже внедренное рацпредложение, и механик щедро дает за него пятьдесят баллов. Мы начали второй в этой автономке «пляжный сезон» и сегодня загораем уже по три минуты. После завтрака, как правило, смотрим «командирские» фильмы. В общем, жизнь вошла в спокойное неспешное русло и катится по этому руслу к концу автономки. Сегодня на нашей ночной вахте всплываем на связь. Ничего необычного в этом нет, мы сейчас всплываем на связь довольно часто. Кстати, при всплытии на сеанс связи выполняются, как правило, еще некоторые дополнительные мероприятия. Есть на подводной лодке такое устройство ДУК – устройство для удаления контейнеров. Что это такое? На лодке каждый день накапливается большое количество всякого мусора и отходов: пустые консервные банки, тара от съеденных продуктов, те же бутылки из-под вина, использованное разовое постельное белье, в конце концов, просто мусор, собранный во время приборки в отсеках. Все это надо куда-то девать, – ну не возить же, в самом деле, с собой до конца автономки. Вот для этой цели и служит ДУК. Он похож на торпедный аппарат, но только очень маленький, (об одном таком устройстве для выстреливания сигнальных ракет я уже рассказывал). Грубо говоря, ДУК – это небольшая по диаметру и по длине труба, с обеих сторон закрытая крышками. И способ работы с ней – стандартен. Открывается внутренняя крышка и из отсека в ДУК загружают специальные плотные целлофановые пакеты, заполненные мусором. Внутренняя крышка закрывается, устройство заполняется забортной водой, после чего открывается наружная крышка, выходящая за борт. В ДУК подается воздух под давлением и этим воздухом пакет с мусором выбрасывается из аппарата. Крышки устроены так, что открыть их обе одновременно невозможно. Чтобы мешки с мусором не всплывали за лодкой и не демаскировали ее, их предварительно несколько раз протыкают ножом. Ну а делают все это при всплытии потому, что на малой глубине давление за бортом ниже, и выполнить эту операцию легче. Объясняю я все это здесь только для того, чтобы стало понятно, как порой усложнены на подводной лодке операции и работы, на которые дома мы просто не обращаем внимания. Всплыли на перископную глубину. Здесь сегодня сильно качает, опять на поверхности штормит. Сеанс связи проходит на удивление быстро, десять минут, и мы снова ныряем в глубины Атлантики. После окончания работы над прибором позволяю себе отдых, читаю старые журналы «Радио». Неожиданно звонит телефон. Я уже говорил, повторю еще раз – телефонную трубку снимаю всегда я, так как телефонная связь с центральным постом или с любыми отсеками входит в обязанности КИПовца. Связь по «Каштану» – в обязанности управленцев. Хотя и в том и в другом случае бывают исключения, все зависит от целесообразности тех или иных действий в данной конкретной ситуации. Если оба управленца заняты выполнением служебных обязанностей – по «Каштану» могу ответить я, если занят я – по телефону ответит управленец левого борта (телефон расположен на левом борту пульта). По телефону – комдив из центрального поста: – Владимир Антонович, переходите на номинальные параметры и поднимайте мощность реакторов до шестидесяти процентов. Ого! Вот это круто! Это значит, что опять будут большие хода, большие скорости. Передаю команду управленцам. Суть вот в чем. Как я уже говорил, для небольших скоростей нам хватает невысоких мощностей реакторов. Поэтому оба реактора работают обычно на так называемых, пониженных параметрах. При этом давление и температура в первом контуре ниже номинальных значений, а главное – при таких параметрах очень экономно расходуется ядерное горючее, вещь очень дорогая. Если же мы собираемся ходить на высоких скоростях, гоняться за кем-то, то нужно переходить на номинальные параметры и повышать мощности реакторов обоих бортов. Этим мы сейчас и занимаемся. Процесс этот требует пятнадцати – двадцати минут. Несомненно, что переход на номинальные параметры – следствие сеанса связи, который только что закончился. Только мы успеваем перейти на номинальные параметры, как опять следует команда из центрального поста: поднимать мощность реакторов еще выше и увеличивать обороты турбины. Куда-то мы очень спешим. Да не просто спешим! Через полчаса из центрального при- ходит новая команда: – Турбине 290 оборотов! Женька, добавляя обороты турбины, удивленно качает головой. Двести девяносто оборотов – это самый полный передний ход. Это максимум того, что мы можем дать. На ходовых испытаниях при таких оборотах турбины мы выжали из своего «парохода» тридцать два узла! Давайте переведем это в более привычные цифры. Узел – это 1 миля в час; миля, как я уже говорил, – 1852 метра. Умножаем: 32х1,852 = 59,26 километра в час. Не впечатляет?Тогда вспомните, что это не автомашина едет по гладкому шоссе. Это несется под водой на глубине сто пятьдесят метров металлическая конструкция длиной сто метров, диаметром около восемнадцати метров и весом в шесть тысяч тонн! Сила сопротивления воды такая, что ее потоком срывает с толстенных металлических петель лючки на легком корпусе лодки, если они не плотно закрыты, обрывает резиновые листы десятисантиметровой толщины, которыми плотно, без зазоров обклеен легкий корпус лодки. При такой скорости в кормовых отсеках лодки трясет, как в вагоне поезда. Вот что значит тридцать два узла! Но самое интересное – куда мы так летим? На пожар? Где и что горит?? Ответов на эти вопросы пока нет. Вторая смена, которая приходит нас менять в четыре часа, задает нам эти же вопросы, но в ответ мы только разводим руками. На завтраке тоже ничего не проясняется. Володин только сообщает, по секрету, что получено РДО (радио) срочно идти на перехват какой-то АУГ – авианосно-ударной группировки. Что же это за группировка, что ее надо перехватывать на такой скорости? Не получив никаких ответов на свои вопросы, идем спать. В каюте сегодня будет укачивать, как в поезде. К дневной вахте ничего не меняется, – мы так же летим в неизвестном направлении. Зато после нашего заступления на вахту, когда все немного успокаивается, все смены кончают обедать, включается «Каштан»: – Внимание в отсеках! Говорит командир! Сегодня ночью нами получено РДО, в котором перед нами поставлена новая боевая задача. Вот тут и выясняется истина, мы получаем ответы на все вопросы. Задачи, стоящие перед кораблем далеко не всегда доводятся до всего личного состава. Но в данном случае ситуация необычная, такие скорости в автономке – большая редкость, и все от офицера до матроса, это понимают. Видимо, поэтому и выступает командир. Суть задачи такова. От берегов США вышла авианосно-ударная группировка, впервые в истории состоящая только из кораблей с ядерными энергетическими установками. Обычно в таких группировках один – два атомных авианосца, а корабли охранения – с обычной энергетикой. Это ограничивает скорость группировки. Корабли охранения не могут угнаться за атомными авианосцами, и общая скорость группировки ограничивается скоростью самых тихоходных кораблей. Впервые американцы поступили иначе. В состав группировки вошли атомный ударный авианосец «Нимиц», атомный ракетный фрегат «Южная Каролина», многоцелевая атомная подводная лодка «Сикорс» и несколько других кораблей. Сейчас эта армада на больших скоростях движется через Атлантику курсом на север. В этом районе у нас нет кораблей, способных перехватить ее. Да и не угонятся за ней наши неатомные надводные корабли. Слежение за группировкой осуществляется только со спутников. Наша задача – по данным наведения перехватить группировку в Атлантике и сопровождать ее на пути следования. Себя не обнаруживать. Вот теперь все становиться на свои места. А заодно и вытекает одна задача – вахту надо нести так, чтобы, как говорится, комар носа не подточил. Вот если в этой ситуации кто-нибудь удосужится уронить АЗ, то мало ему не покажется! В остальном, вахта проходит спокойно, ход не меняется, все системы работают на автоматическом управлении – только контролируй. Правда, под конец вахты мы сбрасываем ход и подвсплываем на связь, чтобы получить новые целеуказания. Потом опять погружение, и самый полный ход! В связи с напряженным режимом работы сегодня никаких занятий, даже политзанятия отменяются. Тем более, никаких фильмов, и я весь день в свободное от вахты время читаю Конецкого. День семьдесят третий Третьи сутки шпарим через Атлантику самым полным ходом! Штурмана в конфиденциальном разговоре сообщают, что до встречи с «супостатом» нам идти еще сутки. Сегодня нанес на карту третью точку нашего пути и провел через них линию. Линия получилась идеально прямой. Это хорошо, значит, знаем куда шпарим. Хуже другое. Лодка, как и каждый движущийся механизм, рассчитана на определенную оптимальную скорость хода. Для нас такой оптимальной скоростью является команда «Полный вперед». Это ход около тридцати узлов. Если провести спортивную аналогию, это скорость для стайерской дистанции. Самый полный вперед – это уже спринт! То есть, такой ход можно дать в экстренном, чрезвычайном положении, на какое-то небольшое время. Таким ходом можно, например, уходить из аварийной ситуации, или недолго догонять ускользающего противника, или спешить к кому-нибудь на помощь – опять таки недолго, несколько часов. Но вот идти таким ходом несколько суток подряд – это уже слишком. Может не выдержать техника. Это люди у нас выдерживают все, а техника может и подвести. Поэтому мы плюем три раза через левое плечо, – моряки вообще суеверны, – и просим у судьбы удачи. Нахожу себе работу на ночную вахту. У меня набралось много усилителей, блоков питания, других электронных бло- ков, которые вышли из строя. Раньше они все скопом валялись в ящике в каюте. Но после возвращения из автономки мы передадим лодку второму экипажу, а сами уйдем в отпуск. Оставлять второму экипажу эти «бесценные сокровища» нет никакого смысла. Вот я и распаиваю их на запчасти: сопротивления, конденсаторы, транзисторы, микросхемы – в хозяйстве пригодится. После завтрака командир предлагает посмотреть «командирский» фильм, впервые за последние три дня, и мы, естественно соглашаемся. Тут, наверное, опять нужно кое-что объяснить. Как это, предельное напряжение людей и техники, трое суток погони за противником, а мы смотрим кинофильм? Одно совершенно не противоречит другому! Мы не сидим сейчас по боевой тревоге, вахта несется по готовности номер два, то есть в одну смену. За всем, что происходит сейчас на лодке следит вторая боевая смена. Две остальные смены имеют полное право отдыхать. Если нарушить этот простой закон, если заставить весь экипаж, условно говоря, без сна и отдыха, ждать когда мы перехватим корабли противника, то ни к чему хорошему это не приведет. Экипаж просто выдохнется, как бегун, бегущий стайерскую дистанцию со спринтерской скоростью. Автономка – это не одни сутки дежурства на базе, у пирса. Это два – три месяца постоянного напряжения, вызванного даже не ежедневными вахтами по восемь часов (да еще и различными дополнительными работами и занятиями), а пребывание в совершенно не привычном для человека мире. Глубоко под водой, в замкнутом пространстве, оторванными от всего мира, проще говоря, в чрезвычайных обстоятельствах – долго находиться невозможно. Вот для этого и существует инструкция, о которой я уже упоминал, – о работе с личным составом в условиях дальнего автономного плавания. В ней, как раз и говорится, что обязательно нужно давать людям отдых, возможность расслабиться и отвлечься от повседневных забот. В любом случае этот вопрос зависит от командира. Он здесь – царь и бог. Он единственный и полновластный начальник, решающий, что нам можно, а чего нельзя, да и вообще решающий наши судьбы. И если он разрешает смотреть кинофильм, то значит он считает, что это ни в коем случае не повредит выполнению поставленной задачи, а только даст лю- дям небольшой отдых и, значит, укрепит их моральный дух. Итак, мы смотрим несколько киножурналов и фильм «Потрясающий Берендеев». Дневная вахта тоже проходит без новостей. В девятнадцать часов сорок три минуты по отсекам лодки звучит сигнал «Слушайте все» – три коротких звонка, повторяющиеся два раза. После этого оживает «Каштан». – Внимание в отсеках! Говорит командир. Наша лодка проходит широту, на которой одиннадцатого апреля 1970 года погибла советская атомная подводная лодка «К-8». Объявляется минута молчания. В отсеках повисает тревожная тишина… Подводная лодка «К-8» возвращалась с боевой службы, шли 51-е сутки плавания. Лодка шла на глубине сто двадцать метров со скоростью десять узлов. В двадцать два часа тридцать минут 8 апреля 1970 года почти одновременно в двух отсеках – в третьем и в восьмом – начался пожар. Через шесть минут лодка всплыла на поверхность. Из-за большой интенсивности пожара в восьмом отсеке и коротких замыканий в основной силовой электросети лодки сработала аварийная защита реакторов обоих бортов. Лодка осталась без хода, без электроэнергии, без связи. Отсеки были сильно загазованы. К утру девятого апреля личному составу пришлось покинуть все кормовые отсеки и выйти на надстройку лодки. Из восьмого отсека вынесли пятнадцать трупов. Все это время лодка находилась в дрейфе. К ней, к счастью, смогли подойти два судна, на которые была эвакуирована часть экипажа. Командир лодки, командир БЧ-5 и оставшиеся на ней моряки продолжали борьбу за живучесть лодки. Но уже к 10 апреля были израсходованы все средства индивидуальной защиты подводников (специальные изолирующие противогазы), а к 11 апреля загазованными оказались все отсеки подводной лодки. Из-за выгорания переборочных и бортовых сальников в кормовых отсеках, в них стала поступать вода. Из-за поступления воды лодка получила значительный дифферент на корму. Была дана команда экипажу покинуть лодку. В шесть часов двадцать минут 11 апреля лодка из-за потери продольной остойчивости затонула в Бискайском заливе в трехстах милях северо-западнее побережья Испании на глубине 4680 м. Это была первая погибшая советская атомная подводная лодка. В далеком северном гарнизоне – Гремихе, откуда лодка ушла на боевую службу, установлен памятник погибшим под- водникам. На барельефе изображен один из эпизодов произошедшей трагедии: врач корабля во время разгорающегося пожара отдал свой изолирующий противогаз матросу, которому незадолго до этого сделал операцию по удаления аппендицита. Матрос был спасен и эвакуирован на суда сопровождения. Врач погиб в отсеке от отравления окисью углерода. Всего погибли 52 человека, в том числе командир и старпом, которые отказались покинуть лодку!! Через три месяца после этой трагедии я закончил военно-морское училище. День семьдесят пятый Вчера в двадцать три тридцать наконец-то перехватили АУГ. Вышли точно в заданную точку встречи и, всплыв на перископную глубину, увидели на горизонте корабли группировки. Доложили, естественно, по радио об обнаружении цели, определили их курс и скорость, погрузились и двинулись за ними. Особо приближаться к ним мы не собираемся. Дело в том, что идут они, действительно, на хорошей скорости – почти тридцать узлов. Сама по себе такая скорость для нас не проблема. Но вот наши акустики при такой скорости хода ничегошеньки вокруг себя не слышат, так как наши собственные шумы заглушают идущие к нам издалека шумы чужих винтов. Такой режим работы называется, в просторечии, преследованием с ведром на голове. Попробуйте надеть на голову ведро и побегать так, будете вы слышать что-нибудь вокруг себя? Поэтому тактика преследования выбирается очень простая: мы всплываем на перископ, визуально определяем курс и скорость противника, а потом погружаемся и несемся за ним тем же курсом и с той же скоростью. Через определенное время опять всплываем – и все повторяется. При такой тактике, конечно, приближаться к ним близко не стоит, вдруг они по какой-то причине сбросят скорость? Да и подводная лодка есть в составе их группировки. Она же не просто так с ними идет, она нас ищет! В общем, надо действовать осторожно. Очень скоро становится ясно, что противник, не мудрствуя лукаво, чешет точно на север по двадцать седьмому западному меридиану. Ну и хорошо, ребятки, и мы будем делать то же самое. День семьдесят шестой Ровно в ноль часов АУГ резко меняет курс. Теперь они идут к северной оконечности Англии и Фареро – Исландскому противолодочному рубежу. Нас это вполне устраивает, – для нас это дорога к дому. Кроме того, они увеличили скорость и мы, следуя за ними, опять даем свои максимальные тридцать два узла. Но как-то все успокоились, стали воспринимать эту ненормальную гонку как должное. Ну что такого, гонимся и гонимся, летим и летим. Но самое интересное – это как ведет себя техника. Я уже говорил о том, какой это напряженный режим для техники. Да и за автономку у нас было немало всяких приключений, связанных с ней: и поступление забортной воды в отсеки, и срабатывания АЗ, как ложные, так и самые, что ни на есть, настоящие. А сейчас – шестые сутки несемся самым полным ходом, и – хоть бы что. Все работает как часы. Ох, не накаркать бы! Сегодня ночью опять смотрим командирский фильм. Командир настроен благодушно, видимо понимает, что в этой автономке мы уже выполнили и перевыполнили все планы и задания. Да и «Нимиц» мы уже не упустим! После дневной вахты, когда иду в кают-компанию «гонять чаи», командир снова предлагает мне взглянуть в перископ. По темно-синей глади Атлантического океана гуляют небольшие волны. Океан спокоен. Он тоже помогает нам. Было бы волнение посильнее, и нам пришлось бы ближе подкрадываться к американцам, чтобы не упустить их ненароком. А сейчас силуэты «Нимица» и шныряющих рядом с ним корабликов видны на достаточном удалении от нас. На такой дистанции их гидроакустические станции нам не страшны. А уж говорить о том, что они могут заметить наш перископ, вообще не приходится. Поворачиваю перископ чуть влево, вправо, но больше никого не обнаруживаю. Как говорится, горизонт чист. Только АУГ и мы. Ох, как, видимо, гордятся сейчас наши американские друзья тем, что их эксперимент удался. Им удалось на своих прекрасных атомных кораблях пройти всю Атлантику наискосок, не попав под наблюдение Советского ВМФ! Куда им, этим русским, до могучего флота USA! Мы тоже можем гордиться, ну хотя бы тем, что американцам сейчас гордиться абсолютно нечем! День семьдесят девятый Ну и гонки! Вчера, не снижая скорости, перемахнули Фареро – Исландский рубеж. Конечно, такой вариант форсирования противолодочного рубежа трудно назвать самым удачным с тактической точки зрения. Но тут уж – или пан, или пропал! Или следить за АУГ, или соблюдать режим тишины. А впрочем, может как раз наоборот? Ну кто мог ожидать, что сумасшедшая советская подлодка пронесется через противолодочный рубеж на тридцати двух узлах? На такой скорости за нами могла угнаться только их авиация, а мы шли на хорошей глубине, и авиация все равно бы нас быстро потеряла. У нас мог бы быть только один достойный противник – их атомные подводные лодки, но впрочем, и у их подлодок скорость обычно меньше, чем у наших. Их конструкторы как-то никогда не гонялись ни за скоростью подводных лодок, ни за глубиной их погружения. Кстати, рекорд подводной скорости принадлежит советской подводной лодке и составляет 44,7 узла (83 км/час)! Этот рекорд был установлен еще в 1970 году и с тех пор никем еще не превышен. Рекордной глубины погружения – 1000 метров – достигла также советская подводная лодка, правда, гораздо позже описываемых здесь событий – в 1984 году. К сожалению, этой подводной лодки уже не существует. Это печально знаменитый «Комсомолец», погибший в Норвежском море 7 апреля 1989 года в ста восьмидесяти километрах к юго-западу от острова Медвежий. Основные причины катастрофы очень напоминают события, приведшие к гибели «К-8». Но это совершенно другая тема. Сегодня «Нимиц» с кораблями сопровождения, наконец, резко сбросил скорость и свернул на юг, в Северное море. Странно звучит, не правда ли, «на юг, в Северное море». Но между тем, все правильно. Все говорит о том, что они собрались погостить в ФРГ. С почетом проводив их и доложив об этом в штаб ВМФ, мы получаем ответное РДО: караулить их у выхода из Северного моря в ожидании возможных учений объединенных военно-морских сил НАТО. За чаем в кают-компании обсуждается эта новость (нет, не приказ, конечно, приказы, как известно, не обсуждаются, а именно – новость). Высказываются довольно обоснованные мнения, что если бы планировались учения, зачем бы они заходили в ФРГ. Они встретились бы с отрядом кораблей стран НАТО где-нибудь в море, а скорее всего, даже в Атлантике. Нечего авианосцам и атомным подлодкам делать в Северном море, для них – это лужа. Итог обсуждения подводит наш штурман, Паша: – АУГ ушел в ФРГ шнапс пить, а мы, как бедные родственники, караулим его у порога! Впрочем, говорится все это беззлобно, в шутку. Все-таки мы довольны, что не отпустили, удержали «Нимиц» и довели его до финиша этого забега. День восемьдесят второй Продолжаем караулить АУГ, а они, видимо, продолжают пить шнапс. Ну что ж, а мы будем пить сухое винцо. Но домой уже хочется всем! Это одна из самых длинных наших автономок, и это уже сказывается. Как бы ты ни уго- варивал и ни заставлял себя не считать дни до возвращения домой, а к концу автономки накапливается усталость, и эта накопившаяся усталость все больше дожимает и дожимает тебя. Между прочим, большинство крупных аварий подводных лодок с гибелью людей происходят именно в конце автономок. И одна из причин этого – накопившаяся усталость личного состава, расслабление, потеря бдительности. Сегодня это подтверждает Саша Коломиец, еще один наш управленец и командир реакторного отсека. На своей вахте (это вторая смена) он умудряется «уронить» аварийную защиту реактора по сигналу превышения фактической мощности над заданной на двадцать процентов. Об этом сигнале АЗ я рассказывал в самом начале автономки. Когда при вводе реакторов у нас качало мощность, наличие именно этого сигнала аварийной защиты не давало нам возможности работать на автоматическом управлении. Но сейчас суть даже не в этом. Срабатывание защиты по этому сигналу можно только прозевать или проспать, потому что еще раньше, до срабатывания АЗ, автоматика подскажет, чего следует ожидать от реактора в ближайшее время. Женька по поводу происшествия говорит: «Он не уронил защиту, он ее с размаху бросил!» Саня получает сильнейший «втык» от начальства, а его смена теряет последнюю надежду на пристойное место в соревновании. Дело происходит ночью, меня будят и вызывают на пульт, но на самом деле мне там делать совершенно нечего, потому что все абсолютно ясно – это не ошибка техники, это элементарная «расслабуха»! На дневной вахте опять слышим далекую работу ГАС – гидроакустических станций надводных кораблей. Первая мысль – наконец-то американцы вышли в море. Но акустик не согласен. Сигнал работающих станций слышен с северо-востока. На всякий случай уходим подальше от берегов Норвегии, туда, где глубины побольше. Через час всплываем на сеанс связи, всплываем осторожно, внимательно прослушивая горизонт. На пределе видимости обнаруживаются какие-то корабли, но разобрать, кто это, на такой дистанции не получается. А разбирать оказывается и не нужно. Получаем радио: нам на помощь (а лучше бы – на замену) подошли авианосец «Киев», атомный ракетный крейсер «Киров» и атомная подводная лодка! Вот это подарок! Но почему же нет РДО о возвращении домой? День восемьдесят четвертый РДО о возвращении получаем только сегодня. Но до этого происходит еще одно важное событие. На нашей дневной вахте со стороны Северного моря показываются «Нимиц» и «Южная Каролина». Теперь уже мы не скрываемся и нахально подходим к ним поближе. Пытаемся нащупать возле них и подводную лодку «Сикорс». Но ее нет. Конечно, мы могли ее просто не услышать, но скорее всего, ее действительно здесь нет – заход в ФРГ атомных подводных лодок запрещен. Либо она еще раньше ушла домой, либо поджидает своих попутчиков в Англии, на базе американских атомных подлодок в Холи-Лох. «Киев» и «Киров», как ближайшие друзья бросаются вслед за американцами. И вот после этого мы получаем долгожданное РДО о возвращении домой. Ликованию нет предела! Командир объявил о полученном РДО по «Каштану», и теперь все ходят по лодке с улыбками до ушей. Боже, как мало надо человеку для счастья. Уже через полчаса мы даем хороший ход, а насчет проложенного курса никто и не сомневается: северо-восток, вокруг Скандинавского полуострова. Вместе с приказом на возвращение, получаем благодарности от Главкома ВМФ: всему экипажу за успешное выполнение боевой задачи, и отдельную благодарность личному составу первого дивизиона за безупречное обеспечение самого полного хода непрерывно в течение десяти суток! Несмотря на всеобщую эйфорию и радость, на каждом разводе заступающей вахты вахтенные офицеры и вахтенные инженер-механики предупреждают личный состав о бдительном несении вахты именно сейчас, в эти последние сутки похода. Я уже говорил, что большинство аварий и катастроф происходит на лодках именно в конце автономки, когда личный состав успокаивается, расслабляется, когда все решают, что автономка уже закончилась. День восемьдесят восьмой Все ближе и ближе дом. Начинаем уже задумываться о береговых делах. Проводятся занятия по подготовке береговой вахты: дежурных по кораблю, их помощников, вахтенных в отсеках. Проводятся большие приборки в отсеках, приведение в порядок внешнего вида людей (ну подстричься хотя бы надо!). «Подбивается», то есть заполняется окончательно вся эксплуатационная и техническая документация. Подсчитываются окончательные итоги соцсоревнования между боевыми сменами. Нас эти итоги полностью удовлетворяют. По итогам второй половины соцсоревнования и по общим итогам за автономку наша смена уверенно получает первое место. Мелочь, а все-таки приятно! Сегодня на вахте происходит еще одно интересное событие. Мы для себя называем его словами «Дрова кончились»! Что это значит? Есть такая характеристика реактора – энергозапас. Она показывает, сколько всего энергии может выработать реактор со всем загруженным в него ядерным топливом. Для наших реактор эта величина равна 360.000 МВт–часов (читается – мегаватт-часов). Как видите, у нас запасы энергии измеряются не киловаттами, к которым мы привыкли на домашних электросчетчиках, а сотнями тысяч мегаватт-часов. Каждый день, каждый час работы реакторов учитывается, и выработка ими энергии контролируется. Вот сейчас и подошел момент, когда реактор правого борта по документам и подсчетам исчерпал весь свой энергозапас. Это не значит, конечно, что вот сейчас он и остановиться. Приведенная цифра – это гарантированный энергозапас. На самом деле он всегда выше (и намного), и реактор проработает еще не одну сотню часов. Но, официально, мы уже можем сказать: «Дрова кончились»! Последние дни загораем. Смотрим последние фильмы (как правило, повторно смотрим фильмы, которые за автономку понравились больше других). День девяностый Итак, прошли три месяца автономки! Сегодня на ночной вахте в два часа пятьдесят шесть минут мы вошли в Баренцево море, а это уже – почти что дом! Оформляю последние нужные официальные бумаги, а их немало. Надо сделать выписки из вахтенного журнала об использовании ЗИПа, – запасных частей, которые использовались для ремонта техники в автономке. Надо составить ремонтные ведомости на проведение ремонта корабля. Проводить этот ремонт будет второй, сменный экипаж, которому мы передадим лодку в течение примерно полумесяца после возвращения из похода, но подготовить документы для ремонта – наша задача. Кроме того, надо сложить и подготовить к выносу все то многочисленное имущество, которое я принес на лодку перед автономкой. Выноситься с лодки все это будет не сразу, понемногу, но начинать этим заниматься надо с первых дней после возвращения, а то можно и не успеть. Сегодня же интендант выдает все те продукты, которые мы не получали в автономке. В первую очередь это шоколадки. Каждый день нам положена маленькая, размером со спичечный коробок, шоколадка. Как правило, семейные офицеры и мичманы этих шоколадок в море не едят, а получают все разом в конце автономки. Сколько радости будет у детей, когда папа принесет домой полчемодана шоколадок! Помню, когда мои сыновья были маленькими их первый вопрос после моего возвращения с боевой службы был стандартным: «Папа, а ты шоколадки привез?» К таким же продуктам относится красная икра, мы не едим ее в море (в этой автономке ели один раз – на День ВМФ), а после возвращения получаем две – три баночки икры на человека. И еще одно ценнейшее приобретение – таранька. Она упакована в высокие жестяные банки, каждый из нас получает также по две – три банки. Ох, попьем пивка в отпуске! И наконец, – сегодня суббота, и мы последний раз моемся в бане. Следующий раз мыться будем уже в домашней ванне! День девяносто первый Последние мили осталось пройти нашей лодке. Штурмана уже подсчитали конечные результаты: за поход пройдено 69 миль в надводном положении и 19.382 мили – в подводном! И вот он, торжественный момент, – в восемь часов пятьдесят минут звучит сигнал боевой тревоги – всплытие! В девять ноль-ноль по отсекам раздается долгожданное: «Отдраен верхний рубочный люк»! Дается отбой боевой тревоги. Лодочная система вентиляции переключается на вентилирование отсеков в атмосферу, а еще через пятнадцать минут разрешается выход личного состава наверх. У люка центрального поста мгновенно выстраивается очередь. Через пять минут я поднимаюсь в ограждение рубки. Боже мой, какой воздух! По своей обычной привычке я поднимаюсь еще выше – на площадку сигнальщика. Там тесно – больше двух человек не поместится. Осматриваюсь вокруг. Море тихое, волнения почти нет. Светит яркое летнее солнце. Солнечные блики весело играют на поверхности воды, на мелких волнах. Лодка тихо и беззвучно движется вперед. Ее округлый нос сначала принимает встречную волну на себя, поднимает ее на корпус лодки, а потом разрывает ее и сбрасывает обратно с обоих бортов. Волна расходится от носа лодки в обе стороны двумя длинными пенными усами. Сзади, за кормовым стабилизатором лодки, вода поднимается небольшим буруном, закрученная и перемешанная мощным винтом, и кильватерный след тянется далеко за кормой. Он чуть-чуть загибается вправо, – лодка меняет курс. Как хорошо смотреть на все это, как хорошо дышать свежим морским воздухом. Стоял бы здесь и час и два, но нужно подменить ребят, сидящих на пульте – им тоже хочется подышать или покурить. Спускаюсь в лодку и иду на пульт подменять Сан Саныча. Следующая тревога звучит в одиннадцать десять – проход узкости, это уже вход в губу Западная Лица. Час сидим по тревоге, пока лодка проходит извилистым фарватером последние кабельтовы долгого и тяжелого пути. – По местам стоять! На швартовы становиться! Швартовым командам выйти наверх! Еще немного, совсем немного, и в двенадцать тридцать мы швартуемся к пирсу. Все! Мы дома! У нас не принято, к сожалению, устраивать торжественных встреч экипажам, возвращающимся с боевой службы. На пирсе нас встречают только несколько офицеров из штаба дивизии. В самом начале своего рассказа я уже говорил, что для нас, механиков, автономка кончается только с выводом из действия ядерных реакторов. До этого еще не один час. Надо принести на пирс концы электропитания с берега, проложить их на корпус лодки, подсоединиться к береговым генераторам. Надо постепенно, по очереди вывести из действия не один десяток систем и механизмов, привести их в исходное состояние. И только потом сбросить защиту реакторов и прекратить ядерную реакцию в них. Но еще и после этого их прийдется долго расхолаживать, то есть постепенно снижать их температуру, как когда-то мы постепенно ее повышали. Правда, это уже будет делать вновь заступившая береговая вахта. Перед выходом в автономку на вахте стояла наша первая смена. Это значит, что сегодня на суточную береговую вахту заступит вторая смена. Но в любом случае до этого пройдет еще много времени, и домой я попаду сегодня только к вечеру. А потом будет еще нервная и долгая – пару недель – передача лодки второму экипажу, будут береговые вахты, будет сдача отчетов по боевой службе в штаб дивизии и в штаб флота. И только потом, потом, потом – долгожданный отпуск! Но главный шаг к нему мы уже сделали сегодня, мы вернулись с боевой службы!Только в восемнадцать тридцать мы сбрасываем АЗ реактора. Вот теперь действительно все! Я беру свой дневник, который вел, рисовал, писал всю автономку, провожу под последним днем, девяносто первым днем автономки, воскресеньем, двенадцатого октября 1980 года черту и под чертой пишу: КОНЕЦ ШЕСТОЙ АВТОНОМКИ ! И короткое заключение Наверное, это уже от любви к симметрии: раз было небольшое предисловие, пусть будет и короткое заключение. Если вы прочитали все, что написано выше, я хотел бы, чтобы вы знали: все написанное там – правда, только правда и ничего, кроме правды! Все это происходило в действительности. Был тяжелый и длинный ввод установки в действие, были контакты с иностранными подлодками, были учения в Средиземном море в составе нашей Средиземноморской эскадры, была долгая скоростная погоня за «Нимицем», были аварийные тревоги, и все остальное тоже было. Сохранились у меня и дневники всех моих автономок, все эти события в них отмечены. Единственное, в чем я, возможно, согрешил против истины, это хронология этих событий. Возможно, события эти происходили не в одной автономке, а в разных. Поймите меня, пожалуйста, правильно. Все же автономка – это не развлекательный круиз по Средиземному морю, это не легкая и приятная прогулка. В первую очередь – это боевая служба, это длинная и тяжелая работа. Иногда она бывает скучной, иногда – однообразной. И объединил я разные события одними временными рамками только для того, чтобы предложенный вам материал читался, по возможности интересней, чтобы события развивались динамичней. Не очень-то я здесь и погрешил против правды. В автономке каждый день что-то происходит, что-то случается. Я просто выбрал события более интересные для чтения, для восприятия. В любом случае – признаюсь в этом! Теперь, что касается действующих лиц. Все они тоже существовали в действительности. Все они списаны с живых людей, кто-то более точно, кто-то – менее. Многие из них названы своими именами или близкими, похожими в чем-то фамилиями, именами, отчествами. Командир – капитан 1 ранга Никонов Валентин Владимирович, на самом деле Владимир Владимирович Никитин. Замполита нашего звали Камнев Александр Григорьевич (подпольная кличка – Шура или Шурик). Женька Рогов это Женя Рябов, наш первый управленец и мой лучший друг. Первого сентября каждого года я звоню ему в Ленинград и поздравляю с днем рождения. Он мне звонит в ответ – 18 мая. Реально существовали командиры третьего и четвертого отсеков Саша Кондратюк (а не Коломиец) и Гриша Львович (а не Самойлов), с Гришей мы действительно дружили и выпускали радиогазету на день первого дивизиона. Также реальны и мои подчиненные Игорь Черкасов (Приходько) и мичман Михаил Михайлович Пономарев (Сан Саныч). Не буду перечислять всех, но и у них были свои прототипы. Вот собственно и все, что я хотел рассказать P.S. Придется дать одно довольно обширное пояснение. Те, кто прочитал первый вариант «Хроники...» были удивлены нашим поведением на вахте и высказали мне по этому поводу серьезные претензии. И болтаем мы там о чем попало, и чаи распиваем, и газеты выпускаем, и даже загораем. Не говоря уже о том, что главный герой все вахты подряд занимается каким-то самодельным прибором, кроме тех нечастых случаев, когда ему приходится устранять возникающие неисправности техники. А дело просто в том, что на современных кораблях, а тем более на атомных подводных лодках, несение вахты вовсе не означает постоянного сидения на боевом посту с руками, положенными на штурвалы, рукоятки, переключатели и прочие органы управления. Не предполагает оно и того, что ни на минуту, ни на секунду нельзя отвести взгляда от приборов, указателей, мнемосхем, ламповых табло и других индикато- ров, описывающих поведение механизмов и систем. Нет, сейчас кораблями и их системами, в основном, управляет автоматика. Обязанности личного состава заключаются в наблюдении за ее работой и вмешательстве только в том случае, когда эта самая автоматика не справляется с процессом управления и начинает творить явную ерунду. В остальном, вахта сводиться к контролю за приборами и к фиксации их показаний в соответствующей документации. Так, управленцы должны раз в полчаса проверять и записывать в вахтенные журналы показания основных приборов, определяющих состояние энергетической установки. Управлять техникой самостоятельно, вручную (даже слово «вручную» – здесь не соответствует действительности, правильнее сказать не вручную, а дистанционно), им приходится только в тех случаях, когда возникает необходимость изменения каких-то параметров или режимов работы установки. Таких примеров, если вы читали внимательно, встречалось немало. Ну и, конечно, в аварийных случаях, когда параметры установки выходят за допустимые пределы и автоматика с этой ситуацией не справляется. Я обязан за свою вахту раз в два часа осмотреть свои системы и приборы и сделать в своем вахтенном журнале стандартную запись о том, что замечаний нет, или есть – вот такие-то. Вообще, по своим обязанностям я и моя группа – ремонтники. Наша работа – устранять неисправности, возникающие в ходе эксплуатации систем и механизмов. Поэтому я и описывал довольно подробно каждый такой случай. В остальное время вахты мы можем достаточно спокойно поговорить друг с другом, в том числе и на темы отвлеченные, не касающиеся выполнения основных обязанностей, попить чаю, встать и немного размяться (попробуйте четыре часа не вставая просидеть в достаточно жестком и не очень удобном кресле). Все это вовсе не является нарушением каких-либо правил или инструкций. Замполит не сделает замечания, увидев, что кто-то из нас трудится над выпуском стенной газеты, а механик никогда ни словом не упрекал меня за мои занятия рационализаторской работой, тем самым прибором, например. Мы не прятали особенно чайник от своих непосредственных, так сказать «механических» начальников, и командир БЧ-5, придя на пульт на ночной вахте, вполне мог попросить налить ему чайку. Кофе на ночной вахте пьют и в центральном посту во главе с командиром и разговаривают там так же, как и у нас. Это все – норма несения вахты и, ни в коем случае, не является криминалом. Более того, так же несут вахту и матросы на своих боевых постах. На лодке нет ни одного боевого поста, на котором обслуживающий его матрос или мичман обязан не отрывая рук от штурвалов или клапанов постоянно что-то крутить, вертеть или переключать. Даже рулевой в обычной спокойной обстановке не держит постоянно руки «на штурвале» – не так уж часто мы меняем курс. А теперь сравните такое несение вахты с боевой тревогой. Вспомните, например, случаи контактов с подводными лодками противника (или даже со своими лодками на учениях в Средиземном море). Вот там – другое дело! Тогда и рулевой не убирает руки, нет, не со штурвала – нет у него штурвала, – а с рукояток управления горизонтальным и вертикальным рулями. Тогда и Женька почти не отводит левой руки от задатчика скорости турбины. Я не убираю от уха телефонной трубки (как я уже не раз говорил, – телефонная связь по тревоге это моя обязанность, и телефон в это время постоянно включен на центральный пост), и командир дивизиона вместо того, чтобы сидеть на диванчике пульта, стоит за спинами управленцев, оперевшись локтями на кондиционер. Сам он тоже ничего не переключает и ни к каким органам управления не прикасается. Но, за действиями управленцев следит очень внимательно. По тревоге все напряжены до предела и готовы в любую долю секунды выполнить команды центрального поста. Это – напряжение, предельное напряжение, напряжение сил, внимания, нервов, полная сосредоточенность. По тревоге все это нужно, необходимо, и мы все это делаем. И длиться это может очень долго, столько, сколько будет нужно. Это боевая тревога или «готовность номер один». Но в обычной ситуации, по «готовности номер два», в течение всех трех месяцев боевой службы в таком напряжении жить, нести вахту нельзя, невозможно, да и не требуется. Этим и объясняются те детали несения вахты, которые показались моим читателям неправильными. Вот такое длинное объяснение. Глоссарий основных терминов АЗ Аварийная защита БЧ Боевая часть БЧ-5 Боевая часть электромеханическая ВРИО Временно исполняющий обязанности ГЭУ Главная энергетическая установка ЗКПЧ Заместитель командира по политической части КГДУ Командир группы дистанционного управления КГА Киповец Командир группы автоматики К-р ПЛ Командир подводной лодки НАТО ПЛ Пульт СПК УЗУ Центральный пост Каштан Система внутрикорабельной связи КИП Контрольно-измерительные приборы ОКС Общекорабельные системы НАТО Североатлантический блок ПЛ Подводная лодка ППО и ППР Планово-предупредительный осмотр и ремонт ПУ Пульт управления ГЭУ Реактор Ядерный реактор Старпом Старший помощник командира СУЗ Система управления и защиты УЗУ Ультразвуковой уровнемер Установка, ЯЭУ Ядерная энергетическая установка Центральный пост управления кораблем Владимир Александрович Сорокин Хроника одного похода Редактор Ю П. Найденко. Технический редактор Н. Н. Тарасов. Подписано в печать 11.07.2013. Формат 60х84 1/16. Усл. печ. л. 9,45. Гарнитура Minion Pro. Печать офсетная. Тираж 300 экз. Заказ 420 Издательство ООО "Издательско-полиграфический комплекс "Гангут", Типография А-принт 197136, Санкт-Петербург, Большая Монетнай ул., дом 16. сайт: www.gangut.ru ГОЛЛАНДСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ readmsg-2 в работе